All original work © 2009 - 2017 Alexey Provolotsky

26 February 2010

РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ


Двое вконец измученных сорокалетних мужчин в тесных пиджаках держали в руках исписанные листки бумаги и прохаживались с ними по узко заставленной комнате, душной от камина, закрытых окон и дыхания.

В какой-то неопределенный момент один из вспотевших мужчин подходил к разгоряченному пламени и бросал в него страницы очередного манускрипта. Мужчины были испытанными литературными критиками, которых беспокойная молодость безуспешно пыталась поразить.
Жара в комнате стояла невероятная, но горы бумаги на столах и на креслах и не думали таять. Более того, засахаренный от пота взгляд не раз замечал, что на самом деле и прежде всего они растут.

- Что там у тебя? Что-нибудь..?
- Что-нибудь? Нет. Все то же, - ответил тот, что был без усов, и слегка ослабил воротник. – Но вот что-то новое, - сказал он, подойдя немного к пылающему камину.
На секунду оторвав взгляд от своей стопки листков, второй критик, тоже безусый, посмотрел на первого и медленно расстегнул пиджак.
- Новое? У меня тоже. Что-то новое.

Между тем постоянное хождение продолжало разогревать тела обоих мужчин, огонь продолжал свой бешеный треск, а окна были по-прежнему закрыты.

Мужчины все дальше отходили от безнадежно пустого камина и все ближе подходили к жгучим языкам пламени. Змеиный язык даже сумел пару раз коснуться кончиков редких седых волос. Было заметно, что те изрядно обуглились. 
Сняв ботинки, мужчины поняли, что их ногам стало ничуть не легче. Тогда негласно было решено снять и носки.

- Ну как там у тебя?
- Пока трудно сказать. Что-то новое. А у тебя?
- Посмотрим, посмотрим.

Однажды мужчины все-таки сорвали с себя пиджаки, узкие даже в  расстегнутом состоянии, и почувствовали, как остро впиваются в уставшие плечи жесткие подтяжки. Украдкой посмотрев друг на друга, мужчины одновременным щелчком ослабили это надоедливое давление, а затем похожим движение сделали то же и с постоянным напряжением в талии. Тесные, липкие от пота брюки мгновенно осели на пол.

- Наконец хоть что-то, - сказал первый критик.
- Наконец хоть что-то, - сказал второй.

Держа в одной руке стопку слипшихся бумаг, другой, свободной рукой, мужчины расстегивали мерзко щекочущие рубашки друг друга. Но предварительно были нетерпеливо сорваны длинные острые галстуки, уже не сдерживавшие беспорядочного клокотания в груди.

- Кажется, довольно интересно. -  Тяжелый, душный вздох. – Разве нет?
- Интересно. Очень интересно.
- Неплохо.
- Да, да.

И нижнее белье было с наслаждением выброшено в шипящий огонь, который ответил на это гулким и неотразимым треском: да, да, да, да!..

К огню стремились и растрепанные рукописи, выскользнувшие из волнительных рук мужчин. Последние перекатывались теперь по огненному полу в жарких сырых объятиях.
Но рукописи, описав в стоячем воздухе спертой комнаты резкий и довольно неуклюжий круг, приземлились в нескольких спасительных сантиметрах от беспокойного камина.

Огромный круглый циферблат на стене комнаты не показывал времени, поскольку расплавленные стрелки часов медленно и верно таяли в кипящем воздухе. Что же касается рукописей, то они, кажется, были спасены.
По крайней мере, огонь их пока не трогал.

июнь, 2008

23 February 2010

ИЗ «А» В «Б»


Полупустые вагоны тряслись по грохочущим извилистым рельсам.
Ему было двадцать лет и он возвращался домой с неудачных зимних каникул.  
Чтобы окончательно не замерзнуть, он поднялся и принялся ходить взад-вперед по довольно узкому проходу вагона. Вагон часто подпрыгивал, потому несколько раз он был вынужден резко схватиться за ближайшую скамейку. Часто в таких случаях можно упасть на нервно спящего пассажира. Но он ни на кого не падал и никого не раздражал: поезд был почти пустой.
Но самого его томило какое-то беспокойство. Беспокойство, постоянно напоминавшее ему о чем-то недавнем, было вызвано не только событиями, но и его собственными поступками. Единственное, что радовало его теперь, так это факт собственного удаления от всех тех глупостей и ошибок.
Несколько раз, упав от очередного резкого толчка (словно кто-то толкал его ногами), он садился на прохладную деревянную скамейку и покорно думал о произошедшем. Нет ничего страшнее, чем такая покорность: волнительная, обреченная. Он огляделся. Наверное, они должны быть счастливы, - эти редкие люди. Как странно, что они ехали в одном с ним вагоне. В вагоне было спокойно и очень-очень тихо. Но сердце его сжимали железные кольца. Он подумал, что слишком хорошо помнил ее лицо. И лицо ее не выражало при этом никаких эмоций. Нужно, просто необходимо что-то решить. Ее лицо было строгим, но все таким же красивым. Оно настойчиво требовало от него решения.
Он резко подошел к окну и на секунду приоткрыл его, чтобы выбросить фотографию. Он никогда не вернется туда, он сменит фамилию и адрес.
Остановившись недалеко от спящей женщины, он попытался мысленно с ней заговорить: «Что же мне делать? Вы старше; скажите, что мне теперь делать? Ведь вдруг…» Но все вокруг спокойно, даже ветра не слышно. Он хотел, чтобы и ему сделалось так же спокойно. И было как-то горько сознавать, что все в его руках.

Он остановился в самом конце вагона и прижался спиной к тяжелой грохочущей стенке. Ему надоело постоянно падать, потому он придал своему телу немного устойчивости. Поезд ехал так нервно, что временами он сам чувствовал эти ржавые острые рельсы, заставлявшие все резко вздрагивать. Поезду тяжело давался этот путь. Но если для поезда это движение было чем-то вполне привычным, то он столкнулся с ним впервые. Ее лицо, оно говорило с ним. Поезд подскакивал со страшной силой, и иногда ему казалось, что что-то или кто-то бьет его изнутри, желая разорвать эти тяжелые беспокойные стенки и вырваться наружу.
Но только бы все обошлось. И тогда все вновь будет как прежде, и тогда он вновь сможет вернуться к ней. Ведь иногда все обходиться. Ведь вот сейчас все еще просто и спокойно. Но только не внутри. Внутри что-то продолжало просить уверенности и окончательного решения. Но почему? Он ведь уже дал его. И поезд уже дал его, продолжив свое грубое и неумолимое движение.

Когда он открыл глаза, поезд уже стоял на станции. В вагоне он был один. Он поднялся со скамейки и вдруг заметил на одной из соседних скамеек что-то светлое. Возможно, кто-то забыл. Он думал пройти мимо, но любопытство или что-то иное заставило его подойти поближе. На скамейке, у окна, лежал спящий ребенок. Совсем младенец.
Было так холодно; неужели кто-то мог забыть ребенка, оставить его здесь? Он взял ребенка на руки и побежал к выходу, по дороге пытаясь вспомнить лица ехавших с ним пассажиров. Но в памяти было только одно, совсем другое лицо. Нужно было спешить.

Крепко сжав спокойное, безмятежное тело ребенка, он наконец выглянул на зимнюю улицу. Утреннее солнце ослепило его, и он решительным движением, хоть и с некоторой растерянностью, спрыгнул с подножки поезда.

  
май, 2008     
 

3 February 2010

КАК ПАДАЕТ СНЕГ

  
Я ждал ее звонка, а снег, и это было удивительно, снег падал вверх. Но я, медленно прохаживаясь по тихой, зимней комнате и поправляя книги и картины (я пока обходился без фотографий), смотрел на происходящее за окном с тоской.
Белые хлопья плавно, рваными перьями отрывались от снежных насыпей и сугробов и начинали кружить вверх. Да, конечно, так бывало и прежде: порой в метель можно было видеть, как ветер дергал и вздрагивал снег в сторону, к небу, словно играя и дразня землю. Но то были нервные, стихийные толчки, тогда как теперь все за окном выглядело так мертвенно обычно. Ничего страшного, мы убаюкивали себя, ничего странного; да и ничего особенного: просто вместо того, чтобы падать вниз, снег спокойно и целенаправленно падал вверх. С земли на небо.   
Было трудно представить, как бы я отреагировал на этот снег теперь, если бы увидел все это впервые, один, а не тогда с ней: в нервной машине, на неровном пути домой. Наверное, я бросился бы к фотоаппарату, бросился бы фотографировать. Но да кто заметил бы на этих оборванных, отрывочных кадрах что-нибудь необычное? Снег за окном. Снег – возможно, белая бумага. Тогда взял бы видеокамеру, снял бы на пленку? Но кто поверил бы мне, кто не сощурил бы компьютерные, подозрительные глаза и не решил бы, что только лишь обратная съемка. Нет, не тот век. А тогда. Тогда не только она, но, совершенно очевидно, и весь мир видел ровно то же, что видел я. Были, кажется, ученые, но истерики не было, не было сумасшествия. Сумасшествие в одиночестве, а мы по-прежнему продолжали держаться друг за друга. Так что удивительного ничего не было; была тоска. Человек привыкает: чтобы суметь потом отвлечься.
А я отвлекался, и было на что. Например, на ее звонок, которого все еще не было. Она хотела забрать детей, обоих. Вначале я брызнул презрением; сказал, что глупо. Затем пытался возражать: предложил оставить у себя старшую дочь, а ей отдать младшего сына, но затем стал теряться. Не то, чтобы она была бессовестной, просто я вдруг сделался очень совестливым. Было так мерзко делить детей. Она была матерью, а как можно спорить с матерью? С женой можно, но не с матерью.  
Я прислушался к часам на все еще полуголой стене: идут ли?          
Теперь мне надо было ехать к ней, но я не ехал. Два дня шел дикий снегопад, и природа еще не успела расчистить то, что люди так поспешно бросили расчищать после того, как все это началось. Вначале я еще выходил иногда с лопатой в тот наш двор, но это было все равно, что дуть на пылинку, которую уносит ветер. И теперь дороги были укутаны пеленками снега, который все еще довольно неохотно засасывали облака. К тому же я ждал ее звонка, а она до сих пор не позвонила. Я ходил по квартире и думал о снеге, о нас, о ней. Казалось, мысли о ней заменяли мне ее и не пускали взять ключи и выйти из квартиры. И это въедливое желание: постоянно поправлять предметы в комнате. Ваза, мне казалось, все еще не заняла своего окончательного положения. То же и коврик у двери, который я выложил из сумки только вчера вечером и без конца подталкивал теперь пальцами правой ноги. То же и фотографии, которые за целый месяц так и не поднялись с пыльного дна чемодана.
А дальше случилось вот что: несколько мгновений снег совершенно бессмысленно шел одновременно и вверх и вниз. Мир, таким образом, на несколько мгновений принял безрадостную форму хаоса, что, конечно, вызвало во мне взрыв невидимого, но зверского счастья. Так во всем вдруг появлялся какой-то смысл. Но все же совсем скоро все вернулось к прежнему состоянию, и снег снова пошел в своем обычном, но обратном направлении. Так, что мне даже подумалось, что те мгновения были оптическим обманом и только показались мне. В конце концов, снег мог идти только в одном направлении, а иначе одно движение съедало другое, и выходило противоречие. Только в одном  направлении: сначала вниз, а затем вверх. Некоторые называли это таянием, некоторые никак не называли. Я никак не называл: я смотрел на него и тосковал. Иногда снег поднимался сразу после падения, иногда по прошествии дней или даже недель. Абсурдно, конечно, но что поделать?
Но вспомнив, что вечером нужно еще было забрать из школы детей, я вернул наконец вазу на изначальное место и спустился к машине. Квартира казалась мне маленькой, узкой, и хотелось поскорее убраться.

В том, что осенью лист отрывается от дерева, есть вполне определенный природный смысл. В том же, что снег отрывается от земли, есть природное извращение. Снег, улетая вверх, не таял, и теплее не становилось. И странно: лед и дождь испарялись так, как и прежде. Только снег…
Обогреватель в машине работал плохо, с перерывами, и я почувствовал, как пальцы ног стали тяжело наливаться свинцом. Я подтянул ослабленный, холодный шарф ближе к шее. Дороги не были так ужасны, как я ожидал, и вполне можно было ехать. И не то, чтобы она обещала позвонить, но все-таки два дня назад она, кажется, говорила что-то подобное.
Я представлял, как шумно и воинственно войду в дом, в свой собственный дом, и не дам ей сказать ни слова. Она поднимется со своего вечного дивана и, краснея и сжимая мягкие кулаки, станет слушать меня. А я постараюсь, не останавливаясь, с самого начала и до самого конца. Но я посмотрел на ледяной циферблат ручных часов и увидел, что уроки в школе заканчиваются так скоро, что у меня не будет с ней и четверти часа. Мне нужно было спешить, и машина мягко затрещала по грязным, высоким лужам дорожного снега.
Хотя, возможно, во всем этом действительно был смысл. Человек ежедневно упрощал свою жизнь, и природа тоже. Человек стремился к безотходному производству, то же и природа: она экономила. Снег возвращался в мутное, тучное, рубенсовское небо, чтобы затем, когда придет время, совершенно безопасно снова упасть вниз, к нашим ногам. Но я не верил в подобный смысл, в любой смысл всего этого; мне казалось, когда я смотрел теперь на снег, искривший вверх бесконечными белыми точками, что просто небо ревновало его к земле. Ревновало, не хотело отдавать, надолго делиться.
Да, это было бы удивительным зрелищем, если бы я так не привык к нему. Я ехал так, как ехал бы грузный трактор в мягкой и безветренной пустыне. Пыльный снег, разгоняемый колесами и мотором, резво вздымался вверх. Снег окружал машину, меня, а я все пытался разобраться: привык ли я?

Первое, на что я обратил внимание, это на то, что она не предложила мне чаю. Я бы, конечно, отказался, но не в этом суть. Суть в том, что она не предложила. И мой задуманный выпад заглушило какое-то смешанное чувство: обиды и радости. Мне трудно было выбрать, но в конце концов я дал себе понять, что для нее было вполне естественным, если я сам пройду в кухню и согрею себе воды. Очевидно, решил я, в ее глазах я не был уже хозяином, но и не мог быть здесь гостем. Но рассудив так, я все же не мог отделаться от второго чувства: вязкого, неприятного чувства обиды.
- Ты одна? – спросил я.
- Одна?
- Ты всегда переспрашиваешь.
Возможно, она подумала, что таким образом я сам ответил на собственный вопрос, и продолжила сидеть безразлично, но главное молча.
- Так одна? – Мой голос не был нежным, но думаю, я пытался.
- Да, одна. Но…
Она не договорила, но я и не хотел этого. Мы оба знали.
- Ну как дела? Почему не позвонила?
- Позвонила? Зачем?
- Ты же обещала позвонить два дня назад. Ты сказала, что позвонишь перед нашей встречей.
- Я ничего такого не говорила. Да и зачем мне тебе звонить, если мы и так договорились?
- Ну как зачем? – Мой тон набухал, нарастал, напрягался. Ей-богу, я не знаю, зачем был весь этот разговор, мелкий и неважный. Но меня вдруг болезненно кольнула мысль, что затем я сюда и приехал. – Мало ли. Отменить встречу, перенести. Да и просто…
- Что?
- Поговорить.
- Знаешь, – тихо, скрывая нервозную дрожь, произнесла она, – я тебя слабо понимаю. Поговорить после той пятницы…
- Ладно, ладно, – перебил я. – Я был не прав. Но я пришел сегодня, чтобы поговорить о детях.
- Ты не сможешь их сегодня забрать? – Она в волнении посмотрела на часы, так размеренно, так по-домашнему и, главное, так как всегда тикавшие на стене. Мне было приятно теперь смотреть на них и слушать этот звук, хоть все эти дни я убеждал себя, что счастливо наконец от него скрылся. Раньше по ночам я часто мучился бессонницей, слушая их. Тут всегда так: раз заметишь, и больше уже не будет того прежнего спокойствия. И меня всегда поражало, что абсолютное большинство людей без труда уживаются с этим тиканьем. Для меня это жуткий часовой механизм, а для них просто время. Для нее, подумал, я, для нее это просто время. Она просто опаздывает, просто успевает, просто спешит. Но теперь мне было приятно слышать и даже слушать эти наши часы. Теперь их мерный, приглушенный звук представлялся мне таким легким, незначительным, безобидным. – Так ты слышишь меня? Детей заберешь?
Она говорила о детях.
- Детей? Да, я заберу. Не волнуйся. Все в порядке.
В квартире я повесил бесшумные часы.
- С тобой всегда было сложно разговаривать. Ты рассеянный.
Женщины: у них всегда между мелким и крупным такая маленькая пауза. Я заметил, что она так до сих пор и не закурила, и почувствовал, как что-то сжалось внутри.
- Ты что, бросила курить?
- Пытаюсь бросить.
- И получается?
- Ну ты же сам видишь.
- Зря…
- «Зря»!? Да что с тобой? Ты же сам всегда говорил, что…
- Послушай, – я снова не дал ей закончить. – Надо поговорить.
Но она встала с дивана, на котором сидела, казалось, всю жизнь, и кивнула в сторону часов:
- Уроки заканчиваются через двадцать минут. Нужно спешить.
- Да, я о детях.
- О детях? Так и я тоже о них.
Я посмотрел на часы и слегка отшатнулся. Мы совсем не успели поговорить, а нужно было уже ехать в школу. Я стал пятиться к двери.
- Да, я еду. Но мы поговорим еще. Мы еще можем… Послезавтра, я могу после работы заскочить. Так хорошо?
- Ладно. Я позвоню.
Я обернулся у двери, как это делают в дешевых фильмах.
- Позвонишь, точно?.. Послушай, ты видела сегодня снег?
- Да, в окне.
- Тебя ничего не поражает?
- Ничего.
Женщина, и моя жена особенно, всегда имеет право отрицать очевидное. Это всегда сходит ей с рук.
- Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что он идет в двух направлениях одновременно: и вверх и вниз.
- Что за бред? Да ты не заболел? – Боже, подумал я, бывает ли на свете более пустой и никчемный вопрос? – Такого точно не бывает. Он может идти только в одном направлении, ты же прекрасно знаешь.
Мне было приятно, что она говорил спокойно, почти ласково.
- Увидимся, – сказал я и вышел. – Все вверх дном.
- Да, пока, – сказала она, и оставила меня наедине с морозной улицей. Я вспомнил, что сегодня было холодно, что в машине не работал обогреватель.

Я открыл дверцу машины и, застыв, наблюдал, как небо отбирает у земли последний снег. Как перепуганные птицы, снежинки стремительно поднимались и улетали прочь. Со стороны все выглядело так нелепо. Зрелище снова и снова наполняло меня такой тоской, что я, впуская холод в салон машины, не мог даже двинуться с места. Между тем земля почти уже была голой, и оставались только редкие оторванные островки, которые тоже таяли в небо, прямо у меня на глазах.
Земля пускала в небо последние фейерверки, однообразные, бесцветные. И хоть грусть и парализовала меня, мне все-таки захотелось что-то сделать. Что-то глупое, мальчишеское. Наступить ногой на хрупкий лед, как-то поучаствовать. Я медленно и настороженно отошел от машины, так и оставив дверцу открытой.
И когда я ложился животом на круглый, рыхлый сугроб, я знал, что делаю то, что потом мне трудно будет объяснить даже самому себе. Но все же думаю, что единственным объяснением будет то, что я хотел задержать снег там, где он должен был задержаться. Природа не могла так бездумно идти против себя, так бездумно совершать самоубийство. И мне так хотелось сохранить хоть часть этого снега. Потому я лег на него.
Как ребенок, прикрывший ладонью кран в ванной комнате, я чутко следил за тем, что происходит. И мое тело, конечно, не пускало снег вверх. Снежинки не застревали во мне, не просачивались наружу. Я ощущал снежное вздутие под собой и был по-детски счастлив. Вокруг исчезли уже все видимые сугробы и насыпи, но кое-что все же еще оставалось. Я возбужденно, немного нервозно вздрогнул: что бы она подумала, если бы повнимательней выглянула теперь во двор?..
Я подумал о том, что произойдет в тот момент, когда я встану. Разлетится ли он стремительно вверх, мой сугроб, сделает ли мои попытки напрасными?
Но тут я вспомнил о часах и вспомнил о детях. Через десять минут должен был прозвенеть звонок. Мне нужно было спешить, бежать, нестись. Вскочив со своего положения, грозившего, я вдруг теперь подумал, вполне серьезным воспалением легких, я побежал к замерзшей машине. Я только бросил опасливо-стремительный взгляд назад: снег примятым, потвердевшим сугробом по-прежнему лежал там. И не то, чтобы гордость, а скорее дикая, дерзкая усмешка.
Ничего: я позвоню, если буду опаздывать. Но при хорошей скорости и отсутствии пробок и красных светофоров… Еще можно было успеть.
Когда машина дернулась с места и понеслась по оголенной дороге, это произошло вновь: пошел снег. Пошел снег, так неестественно обычно: сверху вниз, с неба на землю. Тяжелые, огромные хлопья, неповоротливо вертясь и криво кружа в воздухе, опадали на дорогу, на тротуар. После всех этих дней, я едва мог поверить своим глазам. Все было так, я боюсь этого слова, странно.
Когда я въезжал в школьный двор, за полминуты до конца уроков, в моем сознании резко и совершенно отчетливо рисовался мой сугроб, который скроется теперь подо всем этим снегом. Будет погребен и не будет теперь виден. И все пропадет. Я вновь ощутил то смешанное чувство, которое совсем недавно ощутил рядом с ней: обиды и радости. И выходя из машины, вбегая на школьное крыльцо и слыша звонок, в котором надрывно сливалась радость стольких детей, я, кажется, знал теперь, что выберу.
Я немного растерянно смотрел по сторонам, зная, что где-то в конце одного из коридоров, они радостно выбегают мне навстречу.

  
октябрь, 2009