Вещи, которых нет

Есть такие вещи, которых нет. Есть даже такие произведения искусства, которых нет. Человек, всегда стремившийся к крайностям, неоднократно пытался показать отсутствие. В том числе и в музыке, в живописи, в литературе, в скульптуре. И это только естественно: если астрономия достигла своего (не)видимого предела с открытием черных дыр, то что могло помешать искусству создать (но непременно создать) свое ничего?..

Но вот только искусство (в отличие, например, от астрономии) уязвимо. Уязвимо, потому что в той или иной мере доступно всем. Не только художнику, но и зрителю.

И все-таки: не все искусство одинаково. Литература выглядит уязвимей всех.

Вот примеры. В музыке это, конечно, гениальная профанация (оба слова можно с легкостью брать в кавычки) Джона Кейджа, «3:12», где не происходит, как известно, ничего. Открывается крышка фортепьяно, а через 3 минуты 12 секунд эта крышка закрывается, завершая «композицию» (английское слово, означающее «составление», «сочинение»). Мелодия не нужна, не нужна игра: инструментами являются вздохи, шарканье ног, причмокивание публики. Кейдж сыграл отсутствие, прославился на весь мир.

В изобразительном искусстве можно назвать «Черный квадрат» Малевича. Великая картина? На ваше усмотрение. Я мог бы принять это как эпифанию, как единичный феномен, но мы все уже слишком хорошо знаем, что было дальше. Малевич нарисовал отсутствие, прославился на весь мир.

Скульптура. Несколько лет назад в галерее Tate Modern была выставлена трещина под названием "Шибболет". Скульптурой являлось пустое пространство между стенами. Таким образом, колумбийская художница Дорис Сальседо вылепила отсутствие. И прославилась на весь мир.

Итак, литература. Нет, наверняка был тот графоман-постмодернист, который решил «написать» книгу, в которой одни лишь пустые страницы. Игра с читателем и т.д.. Но его имени никто не знает. Литература – самая уязвимая форма искусства. Она требует наибольшего совокупного внимания художника и читателя. Был написан роман, где все повествование в сносках и ссылках. Но это не пустота, не отсутствие. Такую книгу нужно еще написать. Разумеется, в литературе много (слишком много) профанации, но, как отметил однажды Генри Миллер, даже для написания самой плохой книги нужны ручка, бумага и стол. Так что литература не поддалась. Отсутствия, слава Богу, никто не написал. Хотя, если честно, многим бы не повредило.

Мои качели

На моих качелях по ночам кто-то катается. Я знаю.

Вначале я сомневался. Думал, что дождь или ветер. Может быть, какой-нибудь бездомный кот (хотя, конечно, это глупо). Но сомнений больше нет: какой-то человек катается на моих качелях. По ночам.

Это начало происходить ровно два месяца назад. Я стал просыпаться в середине ночи оттого, что они скрипят. Мои старые качели, они скрипят. Я не катался на них с самого детства: они, конечно, осунулись и заржавели. Им положено скрипеть, они тоже становятся старше. Но даже если бы я на них и катался все это время, разве не износились бы они еще более пронзительным скрежетом и детским, подростковым скрипом?.. Наверняка.

И вот этот скрип стал будить меня по ночам, часа в два или три. Несколько раз я, раздираемый тугим стуком сердца, порывался вскочить на ноги, нащупать на ночном столике очки и подбежать к окну… Но одна мысль о том, что могут сделать со мной все эти резкие движения, заставляет меня тяжело вздохнуть и, глядя в размытый темнотой и близорукостью потолок, поглубже вслушаться в качели в саду.

Наутро я осторожно (хотя к чему осторожность: это ведь мой дом) вступаю в свой сад и подхожу к качелям. И да: они есть. Они есть всегда, эти детские следы. Но только их нет, следов. Вернее они стерты осмотрительными подошвами, размыты порывами ветра. Но они есть там, это очевидно. И не только следы. Не раз я находил какой-нибудь длинный детский волос, то рыжий, то черный. И однажды, неделю назад, я даже нашел яркий обрывок какого-то фантика. Он хранится в ящике моего стола.

И все это продолжается каждую ночь. На моих старых детских качелях кто-то катается, я знаю. Проснувшись после полуночи от мерного, приглушенного железного скрипа, я порываюсь беспокойно схватить очки, выбежать на улицу или хотя бы подойти к окну. Но я не делаю этого. Через некоторое время я поворачиваюсь на бок и спокойно, размеренно засыпаю. И крепко сплю до самого утра.

Henry Miller

Like Joyce for Ezra Pound’s poetry, I’m simply too old-fashioned for Henry Miller’s prose. And “Tropic Of Cancer” being written in the late 20’s of the previous century, this might not sound extremely healthy. And yet.

Henry Miller’s free-floating pornographic philosophy doesn’t impress. I imagine in its time it could make Orwell, Beckett and others swoon half-dead, but today it comes off badly amateurish and unfocused. Granted, “Tropic Of Cancer” is not devoid of its base charm and it might be hard to find a person who would not be turned on by those initial sentences or ideas on art scattered here and there, but the novel itself falls flat. No, literature’s savior Miller could never be, for his central book, that critics’ daring darling, doesn’t even contain a decent plot.

Maybe it’s just me, but Henry Miller’s prose sounds vulgar. Unintentionally vulgar, and that's a capital offence. Perhaps one of the most impressive (and expressive) sex acts in literature was depicted by Will Self in his short story “Incubus”, where he mixes ardency and straightforwardness with brilliant results. But Self is deliberate, he intends it, he makes it the point of his narrative. While Miller’s pornography is natural, totally free of any artistic restrictions. And ends up sordid. 

My major fear and concern is that any bohemian loser and wanker, anyone can write a "Tropic Of Cancer". And now they are doing exactly that. Which robs art of an artist, which brings closer and closer still that last book… The one that, according to Henry Miller’s prophecy, will be written anonymously.

Поэт и птицы

Мало что может сравниться с тем чувством лирической тревоги, когда ты поднимаешь глаза и видишь небо, так неожиданно потемневшее от черных разводов птиц. Эти беспокойные кричащие стаи проникают в сердце каким-то неясным беспокойством. А особенно в пасмурный день. А особенно в сердце какого-нибудь там поэта.

Поэт боялся этих птиц. Птицы тревожили поэта. Холодное, неуютное ощущение страха, словно предчувствие чего-то несбыточного. Натерпевшись всего этого кошмара, поэт приходил домой, намертво закрывал дверь и писал свои стихи.

Хорошие стихи, но этот страх… Временами поэта мучила бессонница, временами поэт просыпался глубоко после полуночи, с тяжелым, отрывистым дыханием вспоминая тех птиц.

А наутро он видел их вновь. И вновь тревога, страх… И вновь стихи, поздним вечером, за закрытой дверью… И вновь тревога, страх…

И однажды поэт решил избавиться от всего этого: он решил написать поэму о птицах и о тревоге.

И он написал стихотворение. И страх пропал. Не было больше тревоги и не было больше птиц.

Не было птиц.

Поэт заглядывал в глубину неба, но ничего не было. Не было тех черных волн, разрывающих тревогой все внутри. Не было предчувствия несбыточного. Была пустота. Пустота в небе, пустота на страницах в столе его комнаты…

Поэт все чаще заглядывал в небо, словно в поисках чего-то. Но ничего не было. И однажды, когда он особенно сильно запрокинул голову в своем странном поиске, его сбила машина.  

Open letter to Peter Jackson

Dear Peter Jackson,

I meant to write to you long ago. In fact, the urge came almost a decade ago, on the day I learned you were going to direct The Lord Of The Rings. My first thought was: no. No, it can’t be: the sheer scope, the sheer otherworldliness of the thing… For instance, what was bothering me above all, was this: where would you settle all of them bizarre creatures, particularly those diminutive ones, the hobbits? Would you digitize the whole thing and then be anathematized by bloodthirsty Tolkienists all over the world? I hoped not. So it was then that I first expressed my intention to spare you the headache and come forward with my location proposal. But then the shock came. As it turned out, you were not filming that Tolkien’s Orwellian allegory, his big political claim in one of the novel’s final chapters. That desecrated shire bit, you were not filming that. And thus my proposal was broken asunder.   

So hereby, my dear man, comes my second chance. A couple of days ago I saw a TV report on the long-awaited prequel, The Hobbit, and on your current New Zealand problem. I thought: hey, but that’s an opportunity not to be missed! Familiar location at risk, an unwelcome perspective of moving the filming to Britain? Now, it seems, I can not only spare you the headache, but also the Warner Brothers their huge expenses. For what I’m proposing is, while not exactly free, dirt cheap. And, Mr. Jackson, here’s the catch: all dirt cheap. Starting with sites and ending with actors. The place both close and far away; in other words, exactly what you need. And believe me, no Viggo Mortensen to empty your sack. Plus, the authenticity is simply astonishing. It will blow your mind! A tad grim the populace, granted, lacking hobbits’ usual joviality, but let us remind ourselves of the current state of economic affairs and not be nitpicking. Beer’s in place, dwelling-holes are there, half-links’ parochial quietness is intact. Mind you (and tell this to the Warners), not even those tiresome make-up expenditures. And no add-on hairy feet – honest, Mr. Jackson, no pain in the neck over that so early in the morning. Please, please, my man, I’m not being brutal – it’s just that with those oversized feet and layers of make-up the thing will simply turn into farce. And we are not going for overkill, are we?

But time and tide wait for no man, Mr. Jackson, so please be quick with your response. Consider this proposal as your chance of a lifetime, for that’s what it really is. Presently the path is free. Really, Mr. Jackson, bring on the cameras or you’ll have to wait for another brilliant offer like this till the end of your life. And it will not, let’s admit, be Bilbo Baggins’ longevity.

Waiting for your reply,

     Alexey Provolotsky.

Minsk, Belarus.