Кризис среднего возраста

Музыканту было лет двадцать пять, и у него не было пульса. Его изогнутое, судорожное тело напоминало мне тело выбросившегося из окна самоубийцы – сцена, которую я должен был видеть в кино.

Уличный музыкант лежал лицом вниз, в тротуар, в грубый асфальт улицы, на которой играл, казалось, всю свою жизнь. По крайней мере, я едва ли мог вспомнить хотя бы день, когда не видел его или не слышал его музыку. Лицо музыканта лежало плоско, ровно, как будто было таким же плоским и ровным, как асфальт. Словно ребенок, который все похороны рассматривает крошечную родинку на лице вдовы, я думал о том, где был нос музыканта. Это было глупо, но я не мог отделаться от мысли, что лицо музыканта должно было быть хоть немного повернуто в сторону.

Инструмент (это была флейта) лежал тут же, рядом; лежал как кожура банана, как выброшенный кем-то окурок. Пульса не было. Не было, разумеется, сердцебиения. Не было дыхания. Какая-то женщина сказала, что нужно вызвать скорую. Кто-то слева от меня сухо, сдавленно прыснул – мол, уже поздно.

Я хотел бы сказать, что это не был обычный музыкант. С того самого момента, когда мне исполнилось тридцать, я исподтишка, с какой-то порочной таинственностью стал изучать его одежду, манеру, игру. Одет он всегда был как-то особенно, причудливо и со вкусом; и играл всегда что-то странное. Мне почему-то всегда казалось, что играл он что-то свое; он словно бросал вызов всем остальным уличным музыкантам, которые играли проверенные хиты, чтобы понравиться и чтобы не испытывать судьбу. А еще он был единственным музыкантом в нашем городе, кто играл на флейте. Все остальные играли на гитаре, на скрипке, на аккордеоне… И хоть за все это время (а мне было уже тридцать шесть лет) я лично не дал ему ни копейки, мне было приятно слышать его игру.

Как я мог бы описать его музыку? Не знаю. Я слышал лишь обрывки, когда спешил на работу или с работы домой. Я слабо разбираюсь в музыке, но мне всегда казалось, что это были мелодии из моей юности. Мелодии, которые в то время никто почему-то не написал.

И еще одна вещь (в этот момент за телом мертвого музыканта приехала машина): он никогда не старел. Уличный музыкант с годами не менялся: не было морщин, не было седины, не было дрожи в пальцах, державших флейту…

Когда музыканта увезли, и люди стали расходиться, я заметил, что какой-то старик пристально разглядывает меня. Такие вещи раздражают, и когда это стало вконец неприлично, я спросил:

- Что-то не так?

- Ой, простите, – тихо произнес он. – Вы просто… немного похожи на этого музыканта. Так, не обращайте внимания.

Мы немного помолчали. На тротуаре стояли только мы двое. Флейты тоже не было.

- Ужасно, правда? – сказал он. – Какая глупая смерть. Сердце, наверное.

- Да, – сказал я. – Ужасно. И ужасно то, что мы больше не услышим его. Никогда. Он играл здесь уже лет двадцать, и вот теперь…

- Что вы, – сказал старик. – Вы что-то путаете. Я живу на этой улице всю свою жизнь. Этот парень появился здесь только сегодня утром…

Две ленточки

Он крепит красно-зеленую ленточку к своему рюкзаку. Он уверен, что все в порядке; он знает, что все хорошо. Я сочувствую, но мне интересно. И пока я иду невдалеке, я постоянно спрашиваю себя: «Почему? Зачем? Как?» Я действительно не могу понять, вот уже столько лет.

Милиция. Есть ли милиция? Да, милиции много. Милиция поселилась на улицах, переулках, в подворотнях и в метро. И даже у подъездов. Знает ли обо всем этом он? Вот что меня интересует.

Он выходит из того же вагона, что и я. Но только он выходит раньше и не замечает, что тут же за его спиной проходят два человека с грубыми деревянными лицами и в форме. «Черт возьми!» - почти кричу я, почти натыкаясь на спины этих двух. Я раздражен не оттого, что они здесь (я привык), а скорее оттого, что он так логично, так оправданно и обоснованно не видит их. Просто он вышел из вагона немного раньше, чем я. Я, у которого на рюкзаке ленточка с белым и красным.

Но вот мы идем по подземному переходу, на грязно-серых стенах которого то здесь, то там можно увидеть надписи, граффити и даже крошечные плакаты с отрезвляющими надписями. Холодную, вечно спящую утробу метро разрывают такие слова, как «свобода», «тюрьма», «Гаага». Но он этих слов не видит. Так естественно не замечает. Не по той причине, что он плохой человек, а просто оттого, что устремлен, что спешит.

И мне интересно: что происходит у него дома, когда он включает компьютер?..

Что происходит у меня дома? У меня, у которого другая ленточка, более приятная и менее безвкусная? Я думаю о том, почему он не замечает всего этого кошмара. И ведь так естественно не замечает. Словно тому противится бог. Или даже Бог. Мне трудно понять.

На следующий день я берусь за дело. Я останавливаю его на улице, усаживаю на скамейку и включаю свой компьютер. Он любезен и даже заинтересован; у меня сильно бьется сердце. Я судорожно пытаюсь разобраться в сумятице клавиш, нажать нужную. Ту, которая приведет нас к видео о том, что было, о том, что он обязательно должен знать. И уже почти, почти…

Но вот в этот момент у него, конечно, звонит телефон. Так бывает. Он извиняется, ему нужно срочно ехать. Я понимаю: так бывает. Так естественно.

Я не знаю, что делать. Думаю, завтра, когда мы будем сидеть на скамейке, я попробую отключить его телефон.

Но еще я думаю: что-то не так. Со мной, с ним.

My halo got broken

My halo got broken. I've no idea when or how it happened – but it certainly got broken. Low ceilings, tenacious tree branches, wicked birds? I really don't know. What I do know is that about two days ago I looked into the mirror and saw my own reflection blemished by an evil crack that pierced my halo all the way through. Imagine a broken hoop, only a small one.

Of course, I was determined to mend it. For some hours I toyed with an idea to use glue or friction tape. I even thought about painting over that ugly witch's smile of a crack. But some restlessness inside strongly advised me against it. God I had many ideas, but none of them seemed to go anywhere. So I decided to drop it.

No, of course not the halo (what an idea). I mean my initial determination to do anything about it. So now I’m walking with a crack – which, come to think, is perfectly fine. You won’t notice. Particularly since the halo is invisible. Nor is the crack, obviously.

And now that I think of it, who knows, you might have one too. I don’t know. You might. But getting back to me for a second: was it an awkward doorway, a sudden sunstroke? We won’t know. We won’t see. And after all, crack or not – it’s the halo that counts.  

Вещи, которых нет

Есть такие вещи, которых нет. Есть даже такие произведения искусства, которых нет. Человек, всегда стремившийся к крайностям, неоднократно пытался показать отсутствие. В том числе и в музыке, в живописи, в литературе, в скульптуре. И это только естественно: если астрономия достигла своего (не)видимого предела с открытием черных дыр, то что могло помешать искусству создать (но непременно создать) свое ничего?..

Но вот только искусство (в отличие, например, от астрономии) уязвимо. Уязвимо, потому что в той или иной мере доступно всем. Не только художнику, но и зрителю.

И все-таки: не все искусство одинаково. Литература выглядит уязвимей всех.

Вот примеры. В музыке это, конечно, гениальная профанация (оба слова можно с легкостью брать в кавычки) Джона Кейджа, «3:12», где не происходит, как известно, ничего. Открывается крышка фортепьяно, а через 3 минуты 12 секунд эта крышка закрывается, завершая «композицию» (английское слово, означающее «составление», «сочинение»). Мелодия не нужна, не нужна игра: инструментами являются вздохи, шарканье ног, причмокивание публики. Кейдж сыграл отсутствие, прославился на весь мир.

В изобразительном искусстве можно назвать «Черный квадрат» Малевича. Великая картина? На ваше усмотрение. Я мог бы принять это как эпифанию, как единичный феномен, но мы все уже слишком хорошо знаем, что было дальше. Малевич нарисовал отсутствие, прославился на весь мир.

Скульптура. Несколько лет назад в галерее Tate Modern была выставлена трещина под названием "Шибболет". Скульптурой являлось пустое пространство между стенами. Таким образом, колумбийская художница Дорис Сальседо вылепила отсутствие. И прославилась на весь мир.

Итак, литература. Нет, наверняка был тот графоман-постмодернист, который решил «написать» книгу, в которой одни лишь пустые страницы. Игра с читателем и т.д.. Но его имени никто не знает. Литература – самая уязвимая форма искусства. Она требует наибольшего совокупного внимания художника и читателя. Был написан роман, где все повествование в сносках и ссылках. Но это не пустота, не отсутствие. Такую книгу нужно еще написать. Разумеется, в литературе много (слишком много) профанации, но, как отметил однажды Генри Миллер, даже для написания самой плохой книги нужны ручка, бумага и стол. Так что литература не поддалась. Отсутствия, слава Богу, никто не написал. Хотя, если честно, многим бы не повредило.

Мои качели

На моих качелях по ночам кто-то катается. Я знаю.

Вначале я сомневался. Думал, что дождь или ветер. Может быть, какой-нибудь бездомный кот (хотя, конечно, это глупо). Но сомнений больше нет: какой-то человек катается на моих качелях. По ночам.

Это начало происходить ровно два месяца назад. Я стал просыпаться в середине ночи оттого, что они скрипят. Мои старые качели, они скрипят. Я не катался на них с самого детства: они, конечно, осунулись и заржавели. Им положено скрипеть, они тоже становятся старше. Но даже если бы я на них и катался все это время, разве не износились бы они еще более пронзительным скрежетом и детским, подростковым скрипом?.. Наверняка.

И вот этот скрип стал будить меня по ночам, часа в два или три. Несколько раз я, раздираемый тугим стуком сердца, порывался вскочить на ноги, нащупать на ночном столике очки и подбежать к окну… Но одна мысль о том, что могут сделать со мной все эти резкие движения, заставляет меня тяжело вздохнуть и, глядя в размытый темнотой и близорукостью потолок, поглубже вслушаться в качели в саду.

Наутро я осторожно (хотя к чему осторожность: это ведь мой дом) вступаю в свой сад и подхожу к качелям. И да: они есть. Они есть всегда, эти детские следы. Но только их нет, следов. Вернее они стерты осмотрительными подошвами, размыты порывами ветра. Но они есть там, это очевидно. И не только следы. Не раз я находил какой-нибудь длинный детский волос, то рыжий, то черный. И однажды, неделю назад, я даже нашел яркий обрывок какого-то фантика. Он хранится в ящике моего стола.

И все это продолжается каждую ночь. На моих старых детских качелях кто-то катается, я знаю. Проснувшись после полуночи от мерного, приглушенного железного скрипа, я порываюсь беспокойно схватить очки, выбежать на улицу или хотя бы подойти к окну. Но я не делаю этого. Через некоторое время я поворачиваюсь на бок и спокойно, размеренно засыпаю. И крепко сплю до самого утра.