Where do birds die?..

Somebody clutched the sleeve of my coat and pulled down.

- Yes? – I said briskly, rudely awakened as if to an interrogation. But no, it was all right. This was only Jeremy.

 - Daddy, where do birds die?

“Oh for God’s sake, Jeremy!” – I thought, examining my son’s face which radiated that silly thoughtfulness children can pull off so easily. Where did he get that one from?.. However, I knew from experience as well as from Joan’s words that there was no point in being annoyed. Instead, I tried to concentrate: “Daddy, where do birds die?” Well, come to think of it, that was a perfectly legitimate question for a 5-year old. And besides, it could have been so much worse. I closed my eyes for a second and tried to imagine just how much worse it could get. Poisonous insects? Joan’s tears? Something scatological?..

I looked into my son’s puzzled stare – as if trying to find the answer in the expression of his eyes.

To my shame, I was dumbfounded. Birds… Could be anything, really, it’s not as if you had these specially designated places, like ornithological morgues or owl cemeteries. For the moment I couldn’t think of anything. Which was no good, since Jeremy looked up to me and expected a clear-cut answer. Something he could impress his friends with. Obviously I couldn’t mumble – I had to be articulate.

- Well, Jeremy, why do you ask?

This was a lame trick no doubt, but at the moment it was the best one I had.

- There are just so many of them, but you never see them lying in the streets... Only sometimes. If there's a nasty driver. And also, Benjamin said today that birds don’t die at all, but that can’t be true – can it? Billy said Benjamin was telling a lie.

Benjamin. Who was this Benjamin anyway? It wasn’t the first time I heard of him, and it seemed like I badly wanted to see this guy. Why was William called ‘Billy’, but Benjamin was never shortened to ‘Ben’ and always stayed ‘Benjamin’? Who was this precocious genius going around frustrating and misinforming other kids? A month or two ago this Benjamin told Jeremy that his parents screamed every night. In their bedroom. Thank God it was Joan who had to explain that one. She told me later that Jeremy kept asking why we weren’t screaming at night. “Yeah, – I said. – Why not?” Joan didn’t take that lightly.

- Okay, Jeremy, – I said. – It’s actually rather simple.

What was simple? As far as I was concerned, there was nothing remotely simple about that. Looking around, spotting random birds, I was desperately trying to have my ludicrous, improvised brain storm: birds turn invisible when they get too old, birds drown in rivers and lakes, birds die in trees, birds fly into the sun, birds don’t die at all. I had to admit that that last one sounded good, and I would have gladly used it had Benjamin not taken it already.

But then again: I became aware of Jeremy’s minute but strangely imposing presence, and felt the grip on my arm tighten even more. Where could he get that much strength?..

- Simple, Jeremy.

But then Joan’s words came back to me, and I suddenly remembered. She said – no, she didn’t say – she insisted that it had to be done this week. And it didn’t take a news report or a mobile phone to tell me this was already Sunday. Well then: I had to do it today.

The words wouldn’t come, though. This time it wasn’t even about what to say – this time it was about how to say it. “Jeremy, Joan and I…” – my mouth so dry, my tongue so thick, these weren’t even my words. These were still my thoughts.

- Or do they just fly away? – suddenly asked Jeremy. – Do they, daddy?

- Yes! – I said, and was almost knocked off my feet with relief. – That’s it, Jeremy! You’re right. Birds… They just fly away. They do. They just…

I kept repeating that, again and again, but I don’t know how much Jeremy could hear or, indeed, understand. I tried, though, I really did. But it just seemed as if my words got drowned out, muffled by the feathery little bodies whooshing past the two of us at an enormous speed.

SAX AND VIOLINS

Lust? No, not at all. Having said that, I wasn’t intending to talk to her about Paul Gauguin either (a conversation she could easily sustain). In fact, the more I think about it, the clearer it becomes that it was with a complete blankness of mind that I called her a couple of hours before the lesson and suggested a brief walk. Some vague desire, maybe, but you’d have to consider three things: first, Rachel was only five years younger than me; second, on closer inspection she wasn’t as ugly as she wanted to seem; and finally, the situation with Margaret was still very much in the air. Add to it the fact that Rachel’s playing was getting obscenely bad, and I could hardly bear hearing and watching her pale, slender fingers butcher every single Pachelbel we tried. 

“Weather’s too good, Rachel. Besides, there’s this stalemate we’ve reached in the second half…”

“So no piano today?” she asked, no doubt pressing the black, thick-rimmed glasses closer to her eyes.

“No, Rachel, let’s do something else for a change. Maybe that’s what that damn piece really needs in the end…”

Rachel was the sort of neighbour you might never get the chance to know. Like an apparition that is both necessary and inevitable, she would occasionally slip into your view without leaving any impact at all. We lived within a fifteen second distance from each other, we shopped at the same grocery store, we walked our dogs down the same alleys and parks, and, what was more, back in the day we used to go to the same school. But those were random, unrelated facts that had no bearing upon anything, and my tentative, obscure nod in the street was the only form of greeting or recognition there ever was. That is, up until the evening she stopped me in my driveway and inquired about piano lessons. Said she’d seen kids carrying huge folders. Young men with long hair. Girls her age, too. Said she’d heard I was a child prodigy. More genuinely amused than excited (she most probably considered me a hapless layman), I agreed to tutor her over the brief summer spell before her final year at the University. At least she mentioned she could read sheet music, which was a start.

There were perhaps a few reasons for all those years of polite, social indifference, one of them being that Rachel was an intellectual. A smug misfit. She got off on people like Wim Wenders and Gustav Klimt, and, from what I managed to gather from our trying, frustrating two-hour sessions, she was planning to become something of an art expert. I didn’t even know that was a job. Like Joyce and pretty much any sentient man, I despised intellectual women. They were tedious, they had to talk themselves into getting laid, and what was more, they were responsible for some of the worst sins women could commit. Like having short hair (she did) and being feminists (I assumed she was).  

Still, in all those years of living next door to her I never really made a point of shunning Rachel. No one did that, the world was glad to leave that to her. And while she did sprinkle her languid existence with a couple of equally languid, pathetic girlfriends, it was not something that could prepare me for a talk about piano lessons and, specifically, Pachelbel’s Canon. For that was the most astonishing thing of all: Rachel wanted to play what quite possibly was the least elitist work in all of classical music. The sort of easy, likable beauty that was raped and whored into hundreds of modern pop songs. The moment she said it, I believe I felt like the famed doctor smashed by Holmes’ glowing, stupefying ignorance in literature and geography. Rachel could give you the lowdown on any Kafka or Lynch, but Canon In D Major was more or less all she knew about classical music. In her world of abstract, ambient art and edgy pop culture, world where Nick Cave meant so much more than Mozart or Beethoven, classical music just didn’t fit in. So unlike Margaret…

Maybe it was that major flaw, that stunning deficiency that helped me disregard her gratuitously huge braces, her self-conscious gestures and that intense red of her dyed hair. In the end, Rachel turned out to be okay.

She couldn’t play though. The moment she sat on the piano stool and timidly put her palms on her knees, she said she felt dwarfed. She looked dwarfed, too. Downtrodden and almost excessively girlish in that light blue summer dress of hers (surprisingly lovely – her outfit of choice during our piano lessons), that first time she told me she badly needed to learn to play that piece by Pachelbel (funnily enough, she could never stress the right syllable in that name). But the moment her tiny, artsy (nor artistic), cuticled fingers touched the keys, it was evident that all the traces of those long-gone piano lessons had vanished.

Her fingers looked paralyzed, and feeling her own helplessness against the huge wooden casket (her words), she uttered a deep but suppressed sob of anger and despair. Still, she was determined to carry on. And starting with that very first lesson, it was agony, as much for her as it was for me. One mistake toppled by another, her intellectual restraint would be gone. She would quickly become impatient and tell me that she didn’t care a thing about ‘your fucking scales’ and ask me whether ‘that dickhead wrote anything else’. I tried to keep my cool (after all, I had several cases almost as unmanageable as hers). What was more, I think I liked that. It was fascinating – like suddenly seeing a perfectly grey and sober pharmacist go mad before your own eyes. Facial features got milder; braces disappeared; glasses turned invisible. That profane fury made her look human and, when the angle was right, rather attractive. It didn’t feel like much, but it certainly did feel like some odd and well-hidden slew was quickly coming undone.

“Where?” – she asked.

“Oh I don’t know, – I said. And suggested the first thing that sprang to my mind: – That field near the wood, maybe?”

“The field? What’s it going to be about?”

“Nothing much, you know. Just a walk. Maybe a small picnic”.

“Oh I beg you, don’t say that word”.

“Which one?”

She hung up without answering, and I immediately imagined her face disfigured by amazement and repulsion. What made me do it? What made me do it today? And what was the point of the whole thing? If it had to do with the piano lesson, then it was my own intention to make my entire living on tutoring – however tiresome and vexing that may turn out to be (I should note here that I did take money from her – the sort of miserable, symbolic sum that could serve as my lame and only excuse for not doing it for free); and if it was her, then, well, I happened to be quite satisfied with Margaret and was already on the verge of writing that letter to her parents. Having said that, I made a point of checking my mobile phone several times during that day in case there were any new or emergency messages from Margaret: what if she decided to get back earlier? What if she did, and then saw the two of us together, going to or returning from the field? I knew she wouldn’t approve; after all, she didn’t like my new pupil in the first place.

However, Rachel spared me the embarrassment of apologies and idiotic regret when five minutes later she called back and told me she agreed.

“Great, – I said. – Let’s do it”.

“Fine. Am I supposed to bring anything? You have to understand that I’ve never been to that sort of outing before.”

“Yes, I realize. Well, you could maybe bring a bottle of water?”

“Water?” – she sounded surprised. Which made me silently reconsider the options: Juice? Wine? Beer?

It would have made so much more sense to tell her to prepare a couple of sandwiches. However, I just couldn’t bring myself to saying that: the very word could revolt her to the extent where she would actually change her mind and refuse to go. Even considering all those girls before Margaret – I don’t think I had ever dealt with anyone quite like that. Rachel’s self-conscious manners and inexplicable mood-swings – being her piano teacher wasn’t enough. You also had to be her psychoanalyst. I made those sandwiches myself. I made three...

...“Looks massive”, – she said, looking at my backpack.

I kept trying to fight it, but there really was no getting away from it: I was disappointed. What utter vulgarity, what miserable mockery! I could only assume it was the elegiac beauty of Pachelbel’s masterwork that had made her put on that blue dress and comb her hair in a way that you would consider decent. Presently, though, she was back to her frayed jeans of dark blue (so dark blue, in fact, that I would have preferred them to be black) and that awful disarray of random spikes running riot on her head. It was a devastating sight, and I made an effort to hold my breath.

“It is rather heavy, – I said. – Got the water?”

“Yes. I took my dad’s cider from the fridge. If that's all right with you”.

“Sure. How is he?” – I kept the casual talk alive to drown out my anger and my frustration.

“Who? My dad? Fine, – she said. – My dad is fine. So where exactly are we going?”

I knew just the place, and told her not to worry about small matters like that. While we were walking down the streets that were leading us outside of the town, our bumpy, erratic conversation kept veering toward classical music. Which I didn’t mind. I couldn't stand being beaten down with all that pretentious Bukowski crap.

“So, – she said. – Am I really... lousy at it? Hopeless?”

“No, – I said. – No, Rachel, not at all…”.

I knew she didn’t care about my strained, half-assed diplomacy, but I just couldn’t figure out how else to tell her that her playing really was lousy beyond all decency and comprehension. Back when my parents died and I decided to do it my way, which was private lessons, I knew what sort of tutor I had to be: supportive, encouraging. Particularly today.

Today, while talking, I preferred not to look in her direction: there was always a possibility of the evil glistening of her braces in the sun. The hair. And, of course, the jeans. I just had to get back to constructive thinking: well, what do you do with jeans?..

I immediately recognized the place. The grass, the view of the woods, even the smell. Rachel gave it a lingering look that could mean anything, from contentment to contempt. Still, she quietly dropped down on the grass, and suddenly my heart started pounding uncontrollably. I knew it was coming – but in the meantime I took out the sandwiches and began talking about my pupils, her final year at the University, the dogs we used to have…

Rachel looked half-amused about all that. In a way, it was as if she’d suddenly wandered into the middle of a cinema show and everything that was happening on the silver screen seemed odd, bewildering, somewhat over-complicated. I knew that look: I saw it two weeks ago, when she first sat at my piano. She would have felt so much more comfortable with her records and with her books – however, I couldn’t give her that. Not at that point, not ever. And yet something told me that she was secretly enjoying it. It was like that slew I mentioned before: that slew just kept coming undone. 

And so she hardly even resisted. Rachel may have been intellectual and postmodernist – but she was innocent, too. She didn’t even notice how the rock slipped out my backpack and landed next to my right hand. I closed my eyes not to see the braces. I plucked her glasses. My movements were so exemplary, so precise.

Seconds later her weak body was quivering gently under mine, and all she could utter was: “Like rabbits, like von Trier’s rabbits…”. Withholding thrusts and my upcoming, inevitable pleasure, I gave it a thought: it was an interesting idea.

One hour later everything would be finished, and I would cast a worried glance in the direction of the little wood. It was time to go and visit Margaret…

There was one thing I hated about it all, though: from now on, I could never listen to Canon In D Major again. Unless, of course, sometime, somewhere, in a different world, in different life, Rachel could comb her hair, put on her blue dress, glance at the score and play it to me her helpless, hopelessly appalling way. 

ПЕРЕД ФИЛЬМОМ, ПОСЛЕ ФИЛЬМА

Он пытался найти ключ. Она стояла над ним с бокалом белого вина и громко смеялась. Ее смех стремительно разбегался по стенам и углам комнаты, но так же быстро распадался на грохот, голоса и гитарные аккорды. В какой-то момент вечера все в ней начало вызывать улыбку, но ничто не веселило ее так, как вид этого нервного, худого человека, пытавшегося найти ключ от собственного дома. Каждое движение этого человека казалось ей истерически смешным и нелепым.

Она отвлеклась, после чего возникло другое, гораздо более свежее воспоминание.  Это воспоминание заставило ее поморщиться: ну почему?.. Прошло несколько лет. Прошло три с половиной года.

Его пальцы продолжали гладить глянцевую поверхность телефона. Ей не надо было видеть этого, подсматривать или выхватывать очертания в свете тусклых фонарей этого осеннего, так плохо освещаемого города. Ей стоило только закрыть глаза: он всегда это делал. Всегда. Да и странная вещь: почему-то его пальцы она помнила лучше всего. Длинные, болезненно нервные, они судорогами глухонемого пианиста бегали теперь по экрану, отчего экран то бесполезно вспыхивал, то так же бесполезно гас.

Она понемногу вспоминала. Билеты, например. Пять минут назад они выходили из кинотеатра, и она заметила, что в его ладони были по-прежнему зажаты эти две белые картонки. Зачем они ему?.. С замиранием сердца она достала один из тех измятых, задерганных старых фантиков, которые имеют обыкновение несколько лет без дела болтаться на дне карманов курток и пальто, и кивнула ему в сторону громадного мусорного ящика, грубо закрывавшего собою часть тротуара. «Подожди, мне нужно кое-что выбросить». Это был тест, проверка – интересно, понял ли он. Как бы то ни было, билеты он не выбросил. Напротив, он бережно и неторопливо опустил их внутрь своей сумки. Другой сумки, но все такой же немодной и нескладной, тяжело бившей его по ногам (так ей всегда казалось). Нет, билеты он не выбросил – как не выбрасывал никогда.

А затем она смахнула с рукава его пальто серо-желтый, истрепанный кленовый лист. На несколько мгновений лист отлетел в сторону, но затем бестолковым порывом ветра вернулся вновь и прижался к ее ботинку. Она еще долго продолжала видеть его неясные, угловатые очертания где-то далеко, где-то внизу. Но все же решила не нагибаться, потому что страшно не хотелось отдавать суставы этому жестокому, коварному, похотливому ветру. В такую погоду ветер, ей казалось, мог думать. Как жарким летом мог думать этот бесконечный, назойливый комар, преследующий самые беспокойные сны.

Забавно: теперь, когда она вспоминала их первый вечер, ей было немного стыдно за тот смех. Теперь он казался жестоким, необязательным. Но все в этом человеке было таким странным и непонятным. Например, как он вообще там оказался? Чей он друг? Кто его пригласил? И самым невероятным было то, что уже через минут после того, как их столкнули каким-то странным разговором, то ли о птицах, то ли о фильмах, он пригласил ее к себе домой. Она была красива (о чем хорошо знала), и многие пытались пригласить ее домой, но никто еще не делал это так быстро и так… нелепо. Например, он все еще не мог найти ключ. Но… не маньяк ли он?..

Хрипло заскрипев на повороте, проехал редкий автобус. Она снова вернулась в эту прогулку, к нему. Черт возьми: но три часа назад он действительно лишь только посмотрел на нее. В улыбке сверкнули его глаза, он сказал что-то доброе, но пустое и бесцветное, и даже не заметил, как вздернулись ее руки, чтобы встретиться и чтобы обнять. Но он снова не заметил. Почему? Ведь три с половиной года…

- Фильм, – сказала она. Начинать разговор с общего слова – эта была ее странная особенность, от которой она никак не могла отвыкнуть по той простой причине, что даже не догадывалась о ее существовании. – Тебе понравился фильм? Ты молчишь. Я, наверное, снова выбрала что-то не то.

- Снова? Почему снова?

- Ну тогда, помнишь? После вечеринки.

- А, да.

Ей вдруг на секунду показалось, что он не помнил.

- Да нет, хороший фильм. В самый раз для кинотеатра.

- Книга, наверное, лучше?

- Книга? Знаешь, я не читал.

- Ну и я тоже не читала.

Она улыбнулась. Было зябко, немного сыро, но все-таки ей было хорошо. Спокойно. Они много не говорили, но разве стоило тратить эту редкую прогулку на неинтересные, поставленные разговоры про ее нового мужа или его новую работу?.. К тому же она знала, что стоит ей только сказать ему: «Расскажи что-нибудь», как он тут же начнет рассказывать. Остальные терялись: «Что рассказать?» И она тогда это издевательское «Что-нибудь». Наверное, никто, кроме него, не был способен на эти «сейчас», «хорошо», «ладно, слушай» и т.д.

Ключ он так и не нашел, однако это не остановило его. Он сказал, что ключ мог потеряться. Мог выпасть из сумки. Мог все еще глупо выглядывать из дверной скважины его квартиры. Потому он все же приглашает ее к себе домой – несмотря ни на что. Если это маньяк, подумала она тогда, допивая остатки вина, то это очень странный маньяк. И все-таки, когда он открывал перед ней дверь, она резко обернулась и как можно громче объявила всем, кто был в тот момент в задымленной музыкой и сигаретами прихожей, что идет гулять. И что идет гулять не одна…

- Знаешь, – сказала она ему теперь, семь лет спустя. – Тогда, на вечеринке, я даже подумала, что ты маньяк.

- Да, знаю, – улыбнулся он. – Ты рассказывала.

Неестественный свет телефона обнажал его плечи и его голову, и она могла хорошо рассмотреть его черты. Черты, конечно, не изменились, но вот прическа… Прическа была короче. Более короткие волосы старого знакомого, которого ты не видел долгое время, – одна из самых нестерпимых, трагически грустных вещей в жизни. Его лицо казалось бледнее. Да и сам он казался еще более худым… Но могла ли она полагаться на глаза и на собственную память?. В конце концов, по сравнению с тремя с половиной годами редких электронных писем, еще более редких телефонных сообщений и почти уже несуществующих звонков – все это были такие мелочи.

Содрогаясь от полупьяного восторга, они искали его во дворе, в подъезде, на лестничной площадке, они даже заглядывали в замочную скважину. Однако ключа нигде не было. Впервые за тот вечер он начал выглядеть растерянным. Ей же по-прежнему все казалось странным, увлекательным. Вино все так же бурлило, гудело в ее голове и в ее груди, и в какой-то момент так страшно захотелось его обнять. Она, правда, тут же поняла всю нелепость своей идеи, и тогда просто сказала: «Кино. Мы можем пойти в кино»…

- Расскажи что-нибудь, – просила она теперь.

- Знаешь, – сказал он, словно все это время ждал ее приглашения, – я недавно листал альбом с картинами одного бельгийского художника прошлого века. Там была одна вещь… На картине изображены два человека. Мужчина и женщина. Может, девушка и молодой человек. Забавно, но мы не можем точно определить их возраст, поскольку совершенно не можем разглядеть их лиц…

- Почему? – резко спросила она, боясь, что он внезапно остановится и уже больше никогда не продолжит говорить.

Его ответ провалился в горловой, исступленный возглас взлетавшей стаи птиц, а она продолжала проваливаться в свое старое воспоминание.

Вино не клонило ее ко сну – напротив, она находилась в невероятном возбуждении и не переставала вскрикивать и хватать его за руку. Он же выглядел удивительно спокойным и немного разочарованным, словно на экране была несмешная комедия или старомодная костюмированная драма. После окончания сеанса он сказал ей, что старомодные костюмированные драмы он любил значительно больше, чем фильмы ужасов. Конечно, это был ее выбор (она, правда, утаила от него, что смотрела этот фильм уже четвертый раз), и чтобы загладить вину, предложила ему пойти ночевать к ней. Раз уж ключа все равно нет. Но он отказался и все настаивал на том, что вызовет для нее такси.

- И как называется картина?

- Не помню, – сказал он, пряча телефон в карман. – Знаешь, я совершенно не помню. Кажется, что-то короткое. Одно слово.

Его походка? Судя по тому, как легко она вписывалась в его шаг и в его темп, ничего не изменилось. Единственное, чего больше не было, – это одной его детской особенности, которую она замечала раньше. Временами его шаг становился нестройным, сбивчивым, и поначалу ей даже казалось, что он хромает. Но затем, приглядевшись, она стала замечать под ногами плитку, устилавшую дорогу: дело в том, что он всегда пытался ступить внутрь квадрата. Внутрь, но никак не на тот узкий темный участок, который соединял плитки вместе. Сегодня он шел ровно и раскованно, и от этого ей стало немного грустно.

Что касается одежды, то он был так же небрежен, как и раньше. Но в его пальто и в его пиджаках был какой-то странный потрепанный изыск, который она ни за что не променяла бы все то яркое и немыслимо узкое, что носили теперь.

Проснувшись, она первым делом подумала о нем. Попыталась вспомнить его лицо, его голос – но безуспешно. Закрывая глаза, она видела лишь портрет другого человека, подсмотренного в каком-то журнале; сорокалетнего, курящего трубку. Даже проведя с ним весь вечер, она совершенно не представляла, кто он. (Интересно, думал ли он о ней?) Она должна, должна была найти его. Правда, для начала нужно было попытаться вспомнить, чья это была квартира, и кто организовал вечеринку…

- Забавно, – вслух сказала она. – Я сейчас вспомнила, как позвонила тебе в то утро. Мне пришлось потратить несколько часов, чтобы достать номер твоего телефона. Я не знала, из какого ты университета. И вообще: учился ли ты где-нибудь. И сколько тебе лет. Господи, да я даже не знала твоего имени…

- Да, странно. А я не знал твоего, – сказал он. – И долго не мог понять, кто звонит.

- Я беспокоилась. Я хотела узнать, где ты провел ночь, и нашелся ли ключ…

С какого-то времени это был ее излюбленный способ говорить по телефону: с сигаретой во рту, глядя в зеркало. Ей казалось, что так она говорила красивее, и была уверена, что так казалось и тому, кто в этот момент ее слушал. Она внимательно следила за движениями своего рта, и знала, что это делало ее интонации более богатыми, более привлекательными. Часто она отвлекалась на нетерпеливые жесты матери, часто сбивалась на бестолковый лепет про сессию и про погоду, часто и вовсе забывала об этом, но с ним она разговаривала так всегда. Внимательно разглядывала себя в зеркале и медленно, вдумчиво курила – почти впустую, почти без затяжек.

- Я так и не бросила курить, – сказала она.

Он промолчал, но в мерцании редкого фонаря проступил его легкий кивок. И она снова вспомнила тот момент на крыльце кинотеатра. Четыре часа назад. Нудно шипящей, изжеванной пленкой он ворочался в ее голове: он просто кивнул, просто сказал «привет». Но вот что было интересно: он ведь никогда этого не делал. Сколько бы ни проходило времени с их последней встречи, и какие отношения у них бы ни складывались, он только здоровался, только прощался.

Оказалось, что ключ он действительно забыл в замочной скважине. К счастью, его заметила соседка. А утром вернула – так что лишь несколько часов ему пришлось провести сидя на грязном полу у собственной квартиры…

- Пойдем отсюда! – резко сказал он и отшатнулся.

- Что, что происходит? – спросила она, с трудом возвращаясь в другой год, месяц, день.

Но так и не успела понять, потому что он уже стремительно уводил ее в совершенно другую сторону, вглубь незнакомых ей улиц и дворов.

- Так что же там было? – вновь спросила она, когда они вернулись наконец к прежнему темпу. – Там что-то лежало, на земле?..

- Да ладно, – сказал он. – Для города ничего необычного.

- И перья, – возбужденно продолжала она. – Кажется, я видела перья…

- Забудь об этом, – сказал он.

И действительно: она совсем не хотела знать.

Через полчаса они стояли на остановке. Она подумала о том, как часто они стояли вот так, вдали от всех остальных людей, и ожидали ее автобус. Теперь, правда, было уже после одиннадцати, и на остановке почти никого не было. Был, правда, ветер, озлобленной кошкой сновавший у самых их ног.

- Дождь, – однажды сказала она, и тогда они медленно прошли под навес.

Конечно, у него не было зонта. Не было никогда.

          Вдали показался неоновый номер ее автобуса, и она начала говорить что-то о письмах, о сообщениях и о звонках. И тогда его руки слегка дернулись, и она мертвой, тряпичной птицей влетела в его объятия. И вдруг все вернулось: полупустой кинотеатр, экран, звук. Сегодняшний фильм, но еще больше тот, который они видели в тот первый вечер. И она почувствовала страх, физический ужас, который сейчас был заглушен возрастом, а тогда, семь лет назад, белым вином. Но сейчас, сегодня, в этот момент, он вернулся, и ей вдруг стало страшно – так страшно, как не было еще никогда в жизни. 

Не говоря ни слова, она вырвалась из его рук, из этих длинных, нервных пальцев, и вскочила на подножку автобуса. Замечая в окне, пропыленном от жадного осеннего дыхания усталых, полусонных людей, его удалявшийся силуэт. Силуэт, который она никак не могла узнать. Силуэт, который в каплях начинавшегося дождя рассеивался на тысячи незнакомых ей людей и отрывочных, бессмысленных фрагментов.

УБИТЫЕ КОРОЛИ

Однажды летом, когда школа закончилась, и мы всей семьей уехали на море, отец решил научить меня играть в шахматы. Не зная ни этих новых мест, ни этих странных, полураздетых людей, я почти не сопротивлялся. Я мог, конечно, попытаться найти вытоптанные очертания самодельной футбольной площадки, а затем, болезненно перебирая ногами, попроситься в одну из играющих команд, но все это вызывало старые воспоминания. Холодные, омерзительные.

После ужина, когда мать начинала убирать со стола тарелки, отец снимал с подоконника коробку с шахматами, и мы отправлялись на пирс. Мы всегда шли молча, думая о чем-то своем. Я не знаю, о чем думал отец, но хорошо помню, как сияли его пыльные, дымные глаза, так похожие на мутную рыбную чешую, сохнувшую на солнце. Ну конечно: он думал об игре. В эти минуты он мог продумывать ходы, мысленно передвигать моих безвольных, трусливых королей. Я шел впереди, пытаясь бесшумными движениями руки разрезать особенно высокую траву, которая росла по обеим сторонам тропинки. Единственным звуком на протяжении этих пятисот метров до моря был деревянный треск шахматных фигур в коробке. Это была странная трещотка – методичная, но вместе с тем лишенная всякого смысла. Я часто думал о ней, пока мы шли к пирсу. Я пытался вдуматься в этот звук, потому что сердце билось так сильно, а также потому что ни о чем другом думать не хотелось. Я ненавидел этот треск, особенно в те дни, когда на берегу дул холодный ветер, или начинался этот бессмысленный морской дождь.

У самого основания пирса, там, где он соединялся с берегом, был небольшой навес. Под навесом стоял круглый пластмассовый столик, кем-то однажды принесенный из прибрежного кафе, а к столику были приставлены стулья. Вначале их было пять или шесть, но постепенно их количество уменьшалось. Отец сказал, что стулья уносили рыбаки. И каждый вечер, когда вдалеке показывался заветный пирс, ветхим, недостроенным мостом входивший в море, я чувствовал, как тревожно сжималось все внутри. Во мне вот уже больше месяца жил этот непреодолимый страх: я боялся, что рыбаки, угрюмо курившие на самом краю пирса, заберут однажды все стулья и оставят нас ни с чем.

Нет, мое сердце билось и замирало не из-за шахмат. Я ненавидел шахматы, равно как ненавидел и эти нелепые поражения, которыми все так стремительно обрывалось (но затем начиналось вновь). С удовлетворенной, но слегка измученной улыбкой усталого, но великодушного гроссмейстера отец принимался объяснять мне мои ошибки, а также те места, где он делал особенно умный, особенно красивый ход. Я слушал рассеянно, отвлеченно и смотрел при этом куда-то в сторону, подальше от шахматной доски. Просто дело было не в том, что отец был таким уж хорошим игроком. И даже не в том, что мои редкие успехи ограничивались лишь унизительной способностью временно отбивать его бесконечные атаки. Нет, дело было в ней.

Чтобы не привлекать внимание отца, чей взгляд никогда, казалось, не отрывался от фигур, я смотрел на нее задумчиво и неопределенно. И при этом снова и снова повторял:

- Давай еще раз. – И этот вороватый, пылающий взгляд; с доски на нее. – Мне кажется, теперь я точно должен выиграть.

И я проигрывал.

Я ничего о ней не знал, и тогда, в начале июня, когда отец, сбитый с толку моей излишней взволнованностью (в которой он ошибочно видел заинтересованность), принялся объяснять мне смысл всех этих ферзей и пешек, я увидел ее впервые. Ей было пятнадцать лет. Я видел ее впервые, я никогда не говорил с ней (я никогда даже не слышал ее голоса), я не знал ее имени, и нас разделяло по крайней мере тридцать метров сырого, непроходимого песка, но я знал, что ей было пятнадцать так же определенно, как и то, что мне было девять.

Она приходила на пляж почти каждый вечер, и я знал наизусть все ее движения. Вот она аккуратно раскладывает на песке свой тонкий плед, вот она сбрасывает с себя свое розовое летнее платье, вот она садится на прохладный песок, вот она распускает свои густые черные волосы, вот она запрокидывает голову вверх, вот она совершенно голой входит в морскую воду…

Совершенно голой... Тогда я не мог даже подумать об этом, даже шепотом. Я боялся произнести про себя эти слова: даже ночью, даже во сне. Но я видел все это: ее грудь, ее бедра, которые так плавно пробивались сквозь тихие вечерние волны, тяжелую голову моего отца и все эти шахматные фигуры, от которых несло сигаретным дымом, водорослями и еще бог знает чем. Волны… Издалека она сама казалась мне волной – более светлой, но такой же спокойной и такой же естественной. И я никак не мог понять, хочу ли я увидеть ее выплывающей не поверхность или полностью скрытой непроницаемой черной водой. Меня пугал вид ее смуглого, скользкого тела, такого уязвимого и открытого для всех этих взглядов. Взглядов рыбаков, а также тех, кто мог купаться и загорать рядом с ней. Жадно, пошло и так бесцеремонно. Но рыбаки были заняты своим делом, а на пляже в это время никого больше не было. Она всегда купалась одна.

Я часто спрашивал себя, какое право было у меня смотреть на нее? Что подумала бы моя мать, если бы узнала? И, главное, что будет, если отец вдруг оторвет взгляд от доски и внимательно проследит за движением моих глаз? Ответов у меня не было, но были ее темные очки. Было ее платье. Был ее плед. Ведь она заплывала так далеко, и любой мог прийти и... Одним словом, я всего лишь присматривал за ее вещами. Кто-то должен был это делать.

Выйдя из воды и пытаясь расправить этот удивительный ворох волос, который беспорядочно клеился к ее лицу, она никогда не одевалась сразу. Опираясь на согнутые в локтях руки, она полуложилась на песок, встряхивала тяжелые от воды волосы и запрокидывала голову вверх. В эти минуты она казалась мне древней статуей, которая, конечно, никак не могла посмотреть в мою сторону. Так же как я не мог подойти и попытаться заговорить с ней.

- Ну что, идем? – спрашивал отец. – На сегодня, думаю, хватит. Уже поздно.

- Нет-нет, – я почти взвывал голосом маленького ребенка, который хотел продолжать играть, смотреть телевизор, набивать рот конфетами или просто смотреть на бледно мерцающий огонь отцовской зажигалки – несмотря на усталость и позднее время. Я должен был дождаться, когда она уйдет. – Еще один раз. Последний.

Когда прибрежный воздух начинал темнеть и щуриться, и кончик сигареты отца начинал светить особенно ярко, она уходила. Повернувшись ко мне спиной (загар был удивительно ровный, но я едва мог рассмотреть), она медленно одевалась и уходила с пляжа.

- Ладно, я сдаюсь, – говорил тогда я, если отец к тому времени еще не успевал расшибить голову моему несчастному королю. – Пойдем. Хочется спать.

И мы снова шли эти триста метров, шахматная доска отбивала свой нестройный ритм, отец курил свою очередную сигарету, а я думал только о ней и о том, какая погода будет завтра. Она никогда не приходила в дождь или особенно сильный ветер. Моей же проблемой был навес: он мог укрыть нас от всего, от грозы, от урагана, от всемирного потопа. И вот в такие дни эти два часа растягивались в какую-то невыносимую вечность, невыученный школьный урок, заставлявший меня задуматься о всех тех других играх, в которые я мог играть. Но футбольная площадка недалеко от дома почти всегда была затянута лужами, так неохотно сгрызаемыми солнцем, и я продолжал сидеть под навесом, мучиться неясными тревогами и играть в шахматы. И проигрывать. Проигрывать. Проигрывать.

И так все было каждый день: ужин, тарелки, треск коробки, сигареты отца и черные, густые волны ее волос… Но как же я боялся того, что однажды вечером всего этого не станет! Рыбаки унесут наконец все стулья. Она уедет. Она придет не одна. Или отцу захочется остаться дома, как это всегда происходило в городе, у газеты или у телевизора, а вечером мать не отпустит меня одного. Но изо дня в день все повторялось – так, что лишь беспокойство и страх не давали мне к этому привыкнуть. И еще те три вечера, когда все действительно пошло не так. Три худших вечера в моей жизни.

Дважды она не пришла вовсе (любопытно, что именно в один из этих вечеров я едва не свел одну из партий к ничьей), что заставило меня в течение двух часов нервно ерзать на стуле и враждебно коситься на рыбаков.

- Смотри, – зачем-то сказал я отцу. – В этом море никто не купается. Ни одного человека.

- Что? – рассеянно спросил отец и впервые, наверное, покосился на берег моря. – Но здесь никто никогда не купается. Здесь вечерами невыносимо холодная вода – так говорят. Но и днем… все ходят на большой пляж, это в ста метрах отсюда. Мы тоже ходим туда. Да ведь и ты там был пару раз.

- Да, – согласился я.

Я действительно был там, два или три раза, после чего поклялся больше никогда этого не делать. Складки голых тел, обвернутых полотенцами и ярким нижним бельем (ни у кого почему-то не вызывавшим отвращения!), создавали эту дикую, удушающую атмосферу пота и загара. И эти бессмысленные, томные разговоры о лучших курортах, о самых безопасных пляжах, о спасшихся и об утонувших… И вода, которая моментально становилась теплой от такого количества человеческих тел. Несмотря на уговоры матери, я, как застрявший на высокой ветке кот, продолжал цепляться за берег и за книгу «Госпожа Бовари», которую успел стащить с одной из полок нашей летней квартиры. Книга казалась мне странной, красиво написанной, но невероятно скучной.

Все последующие дни я оставался дома. Но через некоторое время съемная квартира, полная чужой и непонятной тоски, понемногу начинала выдавливать меня наружу, и я выходил во двор. Где надеялся, наверное, увидеть ее, читающей книгу или прыгающей на скакалке.

- Но странно, – продолжал я. – На этом пляже никогда никого нет. Почему сюда почти никто не приходит?

- Не знаю, – сказал отец, привычным уже движением стаскивая со стола моего беспомощного коня. – Говорят, несколько лет назад здесь кто-то умер.

Помню, что слова отца не произвели на меня никакого впечатления, и я продолжал всматриваться в песок, все еще на что-то надеясь. Но, конечно, у нее были тысячи оправданий. Возможно, высокая температура. Возможно, по телевизору показывали ее любимый фильм…

Но было странное, незнакомое чувство... Даже теперь я хорошо его помню. И если завтра я куплю билет на поезд (поезд будет наполнен теми же грохотом и грязью, какими был наполнен тогда) и отправлюсь к тому же самому берегу, к тому же самому морю, и не увижу там ее, то наверняка почувствую все это вновь. Забавно, но когда многие годы спустя я играл в шахматы, я не мог избавиться от неясного ощущения, что что-то не так. Я мог выигрывать, мог проигрывать, но в игре не было нерва. Как и в пресных шахматных фигурах не было тяжелого, сырого запаха табака.

И все же те два вечера я перенес гораздо спокойнее, чем тот один, жаркий и бесконечно долгий, когда она пришла со своей подругой. Они не купались: они сидели на берегу, смотрели на море и чем-то говорили. Шепотом – так, что я не мог расслышать ни звука. Но хуже всего было то, что расположение нашего навеса, а также совершенно идиотская долговязость ее подруги полностью скрывали тот силуэт, ради которого я и был здесь. Я винил всех: эту странную, непонятно откуда взявшуюся подругу, отца, рыбаков, но больше всех – ее.

Обычно за один вечер мы успевали сыграть не менее пяти партий, но в этот раз об этом не могло идти и речи. Меня разрывало на части, и еще в середине второй партии я, к изумлению отца, резко вскочил со своего стула и сказал, что мне все это страшно надоело, что ему ни за что не удастся научить меня этой дурацкой игре, что у меня болит живот, что мне необходимо поскорее оказаться дома. Сбитый с толку моим напором, отец даже не спорил.

Когда мы вернулись домой, матери не было. Отец, беспокойно поглядев в окно, спросил меня, куда она могла пойти. Кажется, он спрашивал кого-то другого, не меня, но я на всякий случай сказал, что не знаю, что она ни о чем таком не говорила. И поскорее бросился на свою кровать.

Я лежал на спине и смотрел в потолок, вслушиваясь в нервные, курящие шаги отца. Злости не было. Не было обиды. Было только безумное чувство вины за то, что я ушел раньше, чем ушла она. И оставил ее одну (подруга была не в счет).

Мать вернулась через пятнадцать минут. И хоть все в моей голове было затянуто мучительной пеленой невидимых слез и начинавшей уже проступать бессонницы, я слышал ее тяжелое дыхание. Она была страшно взволнована. «Вы уже здесь?» «Вы сегодня так быстро?» «Что-нибудь случилось?» У меня горели щеки, и я спрятал лицо в подушку. Шум был глухим, искаженным, и я совсем не мог быть уверенным в тех звуках, которые доносились из зала.

Весь следующий день отец был мрачным и молчаливым, и я боялся, что он не захочет пойти на пирс. Заветный звук шахматной трещотки все удалялся, когда днем он не пошел с матерью на пляж (мы остались вдвоем, уныло репетируя обстановку и атмосферу будущих лет), а за весь ужин не проронил ни одного слова. Я уже стал робко продумывать план незаметно выйти из дома и отправиться к пляжу в одиночку. Но как только ужин закончился, все повторилось. Мать начала мыть тарелки, а отец взял с подоконника коробку с шахматами. Все было как прежде, но я отчего-то стал чувствовать себя неловко. Это было чувство вины, самой мерзкой и бесчеловечной. Самое страшное в ней было то, что я понятия не имел, что я мог сделать не так.

Пока мы шли к пляжу, отец неожиданно повернулся ко мне (это произошло впервые за время этих наших прогулок до пирса и назад; так, что меня немного передернуло) и сказал:

- Если хочешь, мы больше не будем сюда приходить. Если тебе все это надоело…

- Нет, нет, – вскрикнул я, впервые в жизни, наверное, перебив отца. – Мне очень нравится ходить сюда. Я хочу… Я очень хочу научиться играть…

И вот мы вновь играли, я вновь проигрывал – но это было неважно. Она была там. Я словно проснулся после ночного кошмара. Она была там одна.

Кажется, за все то лето я так ни разу и не решился попытаться ее найти. Город был маленький, в нем не было и тысячи жителей, но я словно чего-то боялся (но вот только чего?). Однажды, правда, я совершенно случайно увидел ее подругу. Кажется, была уже середина августа, и мы с матерью отправились в магазин. Я любил ходить с матерью, особенно когда она надевала мое любимое красное платье – такое неестественно яркое и красивое среди этих бесцветных, обыкновенных юбок и сарафанов. И ее светлые волосы, небрежно собранные на голове… Мы как раз выходили на улицу, когда я заметил знакомую фигуру, приближающуюся к магазину. Длинную, худую и еще более уродливую, чем я запомнил ее в тот вечер.

- Шах и мат, – сказал отец.

Я не был удивлен. Мы играли уже третий месяц, и эти два слова стали такими же привычными, как крики чаек или шипучие удары волн о деревянное основание пирса. В этих словах уже не было ничего строгого и торжественного, а порой отец и вовсе ограничивался вздохом или легким покашливанием.

Но затем я внимательнее вгляделся в то, что происходило на шахматной доске, и увидел, что мой король нетронут. Что шах и мат был на самом деле вовсе не мне, а отцу. И самым невероятным было то, что я не мог понять или хотя бы вспомнить, как это могло произойти. И все-таки ошибки быть не могло: в этот раз я играл черными, и мои ферзь и слон совершенно точно сходились в любой точке, где мог оказаться белый король.

- Ты поддавался? – спросил я, теряясь и все еще не в силах поверить.

- Нет, – спокойно ответил отец. – Нет, конечно. Ну что, продолжаем?

- Да, – сказал я. – Давай еще.

На секунду я забыл о ней, но вот теперь взгляд постепенно возвращался к ее пледу, к ее одежде и к ее силуэту, который по-прежнему то появлялся, то пропадал в темнеющих морских волнах. Я вдруг вспомнил, что все то время, что мои фигуры сгущались на противоположной половине доски, я мысленно разыгрывал свой план. Я знал, что это мог быть мой последний шанс. В этот вечер у столика оставалось уже лишь два стула, что так резко заставило меня подумать о времени. Заканчивался август, единственный месяц в году, который мог только заканчиваться – никогда не начинаясь и никогда не приближаясь к половине. Сегодня ночью должен был быть собран ее чемодан, а ранним утром она должна была уже стоять на перроне и ждать своего поезда. В другой город или, возможно, другую страну.

И еще. В тот вечер мне постоянно казалось, что она начала заплывать слишком далеко, и в какой-то момент я уже смог сосчитать до десяти, прежде чем ее голова и плечи вновь оказалась на поверхности. В следующий миг я не выдержал.

- Папа! – нервно, почти в истерике прошептал я. – Кажется, там тонет человек. Там девушка. Господи…

- Где? – спросил отец, пытаясь уловить мой взгляд. – Где?

- Вон там, в море!.. – Я вскочил на ноги и, оставляя за собой беспорядочный грохот шахматных фигур, побежал по направлению к морю. Так же быстро и так же нелепо, как это мог делать только девятилетний ребенок.

За спиной я слышал беспокойный голос отца, но в его глухом, сигаретном крике не было ничего нового. Он все повторял, что здесь никто не плавает, что здесь никого не может быть, что все это мне только показалось…

Тем временем мои ноги тонули, застревали в песке и болезненно ударялись в разбросанные по пляжу стулья, а также в тяжелые камни ее одежды и пледа. Когда я начал входить в ледяную морскую воду, я продолжал вглядываться вперед, все еще надеясь увидеть ее. Может быть, в последний раз.

Это было очень старое ощущение. Почти новое. Я открыл глаза, и сразу же почувствовал тепло и удивительное спокойствие, исходившее от комнаты, которая вдруг начала казаться мне светлой, а еще от беспокойных лиц матери и отца, которые смотрели на меня так пристально, словно пытались найти в моем лице какие-то новые черты.

Чтобы продлить этот момент, я не стал реагировать на их расспросы, а просто закрыл глаза. Сделал вид, что хочу спать, и что мне нет никакого дела до их тревожных разговоров об ознобе и о воспалении легких. Мне было невыносимо жаль расставаться с этими разговорами, но я действительно хотел спать. И впервые за очень долгое время – не видеть и не слышать ничего, что напоминало бы о трещотке, о рыбаках, о сигаретах, об убитых королях и об этих густых черных волосах, рассекавших волны и мои детские, беспокойные сны.