All original work © 2009 - 2017 Alexey Provolotsky

29 January 2018

ЭДЕЛЬВЕЙС



Беатрис? Это раньше она жила в Париже. Это раньше она засыпала и просыпалась в доме на бульваре Сен-Мишель, в той его части, о которой пел Питер Сарстедт под аккомпанемент французского аккордеона. А теперь я вижу ее в баре в центре Барселоны, где она сидит в этой тесной леопардовой блузке и пьет джин с вермутом. И каждый вечер она спрашивает пожилого бармена в белом пиджаке, достаточно ли холодным будет коктейль. Бармен, который давно уже не робеет ее французского (Беатрис так и не разменялась на испанский, горячо ненавидимый ею за грубую провинциальность), указывает на огромную железную чашу на барной стойке и жестом просит ее дотронуться. Она касается всеми пальцами - и тут же отводит руку. Чаша совершенно ледяная, но Беатрис не успокаивается, пока не делает первый глоток. Однако и теперь ей кажется, что бокал теплый, и голубой лондонский джин с драгоценным названием не был остужен в полной мере.

В той мере, к которой она привыкла в 60-е и 70-е годы, когда вечеринки затягивались до утра, и любой парижский ресторан знал марку ее любимого шампанского. Ходили слухи, что на одну из тех вечеринок приходил Сальвадор Дали, который был так захвачен ее последней ролью, что приехал в Париж и напросился быть гостем. А позднее даже изобразил Беатрис на своей картине, впоследствии подаренной ей.

Она давно уже не пьет шампанского, хотя в этом баре наверняка найдется любимая марка с бордовой этикеткой и черным изображением эдельвейса. Она пьет Dry Martini, и мне кажется, что дело во французском вермуте и в слегка цветочном вкусе, которые возвращают ее на бульвар Сен-Мишель. И потом - я думаю, ей нравится видеть этих лоснящихся, начищенных барменов, учтиво не предлагающих ей огромных испанских оливок или коктейль недели. Они, должно быть, напоминают тех прежних официантов, которые задирали нос перед всеми, кроме нее. А здесь, как и в Париже, было перед кем задирать нос: в бар набивались художники, бизнесмены, члены каталонского парламента. В глубоких красных креслах, за ее спиной, они громко о чем-то говорили, но Беатрис по привычке не понимала того, что не было ей интересно.

И сколько их было в ее жизни, этих политиков и архитекторов. С одними она спала, других водила за нос. Ее флирт не был просчитан, не был жесток, и оттого прощался даже теми несчастными, которые маниакально предавали ради нее собственных жен. Ее брак с бизнесменом Марселем Гюзо был построен на разврате и самых пошлых адюльтерах, и многим тогда казалось, что Гюзо просто нравилось появляться в ее обществе два или три раза в неделю. Нравилось бывать на этих вечеринках, нравилось видеть подлинную картину Дали на стене собственной квартиры с размашистой подписью "для Беатрис". Нравилось, наконец, что она все это время носила его кольцо.

Правда, затем был развод, такой же бессмысленный, как и сам брак, и он отписал ей сумму, которую все называли только шепотом. Роллс-ройс, красивый и совершенно ненужный ввиду ее неспособности водить, и квартира на верхушке Монмартра. Беатрис тратила небрежно, не слушая советов друзей и бесконечно подсылаемых к ней юристов. Так, у нее была эта глупая привычка, свойственная Сартру - оставлять чаевых в два раза больше, чем размер счета. Но только кто мог тогда предположить, что однажды чаевых не станет вовсе, и картину Дали придется продать безымянному коллекционеру из Мексики?

Но только все это будущее, которого еще можно было избежать. Роли она в то время выбирала сама, потому что могла себе это позволить, и потому что настало время изучить фильмографию и понять, как мало в ней стоящих ролей. И потому теперь была одна картина за год, за два года, в затем и за пять лет. Пока я и вовсе не потерял ее из виду. Пока все это не растворилось во времени, словно вместо оливки на дно бокала был брошен светло-зеленый шарик льда.

И вот теперь я вижу ее в баре недалеко от станции Жирона. Ее губы безобразно красные, а не в меру тесные черные брюки распирают некогда красивые французские ноги. Ее волосы настоящие, но они тяжело склеены лаком и выглядят как парик. Мне любопытно, догадываются ли бармены, политики и художники, кто именно сидит за барной стойкой, и как скоро в дверь бара войдет какой-нибудь бывший любовник и в глухом сигаретном голосе (почти мужском) и в терзающих лицо морщинах узнает прошлую страсть. И если узнает, то что будет делать дальше? Купит ей бокал Dry Martini, а затем еще один? Выслушает французские проклятия по поводу теплого коктейля? Дождется, пока бар не закроется и она истерически пьяной не выйдет на улицу? Закажет ей такси и будет надеяться, что дверь крошечной квартиры на северной окраине Барселоны не захлопнется перед самым его носом? 

Тем временем, я снова иду по темным улицам, нервно оглядываюсь по сторонам и ищу черно-желтый автомобиль, который заберет меня домой. В ночное время такси почти невозможно отыскать, и все же я знаю, что даже завтра не стану говорить тому, первому, чтобы стоял у ее подъезда и несколько секунд дожидался моего очередного поражения.