All original work © 2009 - 2017 Alexey Provolotsky

11 January 2018


They called him a lotus eater. At least I did. The name came from a short story by Somerset Maugham and told of a man who chose to settle on a remote island to see his life to the very end. He had his savings and he was determined to never work again. The man had it all planned out, and on the final day, when the money and the food supplies were supposed to run dry, he would shoot himself in the face. This, however, did not happen, as when the final day arrived, the man could not pull the trigger. He chickened out, and was reduced to spending the rest of his life as a beggar. I may have misplaced a few details here and there, but this is the rough outline of one of Somerset Maugham's better stories.

My lotus eater was not a beggar. After all, every Wednesday he came to one of the best bars in the city to have a drink. The drink was whisky sour. The man never actually had to order his drink because the moment he got to his stool (third from right, which mysteriously remained vacant even when the bar was crammed with a hundred people), the barman knew the size of the cube he was supposed to carve out of a huge block of ice. Occasionally, there may have been two solemn, barely visible nods, one denoting a question and one denoting an answer.

"The usual, sir?"


But I never heard him speak, except once. When he finished his drink, and it usually took him from forty-five minutes to an hour, he simply placed one ten-dollar bill on the bar counter, grabbed his hat and his cigarettes and left. Sometimes, again, there was a nod, but you had to be a regular like me to register a minute ripple in the air that was vomiting clouds of dense, thread-like smoke.

And then there were rumours. These rumours were summoned by the quiet whispers uttered by invisible barmen when they got sick of talking about Bitches Brew and the dead shadows of their ex-girlfriends. They said, for instance, that once there had been risky investments reaping great returns, and lots of them, but there had also been a few bankruptcies. Eventually, he shut it all down and was currently living off the money left after the devastating court cases. "Just like that lotus eater", I whispered back through my cigarette and was met with a stare both ignorant and polite. I did not question the story as it made perfect sense to me, and in a bar, late at night, you agree with whatever doesn't kill your thought process. The barman suggested that the man was probably trying to ration the whole thing now, what with one whisky and four cigarettes, and the memories of the Maugham story came flooding back.

One whisky and four cigarettes: that was his routine. I believe that my interest in this man was first expressed when I noticed the strange pattern that never got broken. The single variation could be the gap between cigarettes that was relatively random, even though he never failed to synchronise the last drag with the final sip of whisky sour (terribly watery, as I knew from my old-fashioned, yet totally irresistible). In other words, you knew the exact succession as well as the fact that he would not stay longer than one hour. After which he would put on his felt hat, pull up the grey trousers and be gone. And more often than not he would remain unnoticed all the way through. But then if you ask me, only a dead soul could miss a lone guy at a bar counter staring at the latest new cocktail chalked on the board and never actually bothering to order it.

And, indeed, only a dead soul could overlook the fact that his trousers were two sizes too big and that he was wearing black suspenders strapped over his impeccably white shirt. Suspenders were significant as I always believed that they had once belonged to the original lotus eater. Besides, they were the sort of thing that was worn either by tiresome hipsters or people whose midnight croon you were dying to hear (something told me he could do justice to Coltrane's Ballads that were often played in the bar).

I did of course want to talk to him, oh numerous times, but equally I never imagined the conversation. To be able to project, to have an impression, you need a sample, something to go by. I never had that sample, or rather, when I did, it was too late... Also, and I realise how odd this may sound, I was afraid to disturb some balance. I did not want to be that butterfly that always has to clap its wings with such mindless effrontery and with such intense silence. Or else I did not want to spoil my Wednesdays in the bar, of which there were suddenly more and more.

All those questions I wanted to ask him, from his past to the size of his trousers, they all had to be stored away indefinitely. Besides, there was no way for me to start that conversation without making a complete fool of myself (human nature's biggest nightmare), even if I was sitting right next to the smell of his strangely odorless Dunhill. So that I was reduced to looking at the way the barman cut the block of ice into perfect cubes and distributing them among the glasses touched with bitters and sugar. I knew through the corner of my eye that he was equally enchanted by it. After all, the process was much more intricate than the mixing part that, when you got the hang of it, seemed arbitrary. "That's some skill, you don't find?" "Haven't I seen you here before once?" "These barmen are the absolute business!" "Fuck the weather tonight". Etc. All of it seemed fake, none of it had a remote chance of success, and as the ice melted I realised the futility of breaking it with my clumsy attempts. Still, I was obsessed.

As for that one time I did hear him speak, it happened in late January. The Christmas tree was still there, purposeless and abandoned, and there were just a few people inside due to the storm outside which for once amounted to something bigger than average media overreaction. Apart from early Monk and the clinking of the ice, the only sound was coming from a young couple talking in the corner. Everything else was quiet and stately, coated with crooked fingers of smoke. 

It had the feel and the look of the first date. You could see it in the initial silence. You could even see it in the way the girl was holding her glass, which was all wrong as her wrist was too tight. These two, they must have been here by accident, and I've seen chance drifters like that a million times. They come and they order cheesecakes only to find out that the place does not sell any cheesecakes. Or, alternately, they never get to the point of ordering as they see the in-crowd and walk out. Or else they hear the music, which is usually Ornette Coleman when they come. This couple, however, they may have been pushed here by the weather but they chose to stay. And by staying they talked.

In a bar, your conversation has to be fulfilling yet utterly meaningless. It is not fed with words but with sips of various lengths and pitches. Like everything that has any value, this conversation cannot be taught but comes with time. The young couple had no such time and they were doing it the wrong way. They were talking in punchlines, they were in desperate need of making sense. They were modern. They were loud, too, which in a bar is anything above audible. 

The lotus eater was sitting to the right of me, doing the familiar routine of one whisky sour and four Dunhills, gazing at empty space as though it had molecules and atoms that did not add up and made visible shapes and figures instead. As if the conversation, conspicuous to the point where the barman was supposed to make a polite remark, was not happening in his timeline. But it was, and at first I could not for the life of me figure out how it happened that I heard his voice. To this day I cannot believe that at some point between cigarettes number three and four he spoke to Thelonious Monk or to God or to the block of ice which had been transferred from the fridge seconds ago:

"You shouldn't be with her, you know. She is not your type".

Which was five seconds followed by absolute silence. We all know how it happens: disbelief at first, then it sinks in. All the air is sucked out of the room and suddenly you notice something you have never noticed before. Like that carved, opulent pattern on your old-fashioned glass. Then, thirty seconds later, you admit to yourself that the words have indeed been spoken and everyone has heard them right. And slowly the room hums back to its former self and that is no one else but Sonny Rollins playing in the background.

Having said what he did, the man smoked his fourth cigarette, finished his cocktail, placed a ten-dollar bill on the counter, picked up his hat and left. His voice? Just the kind of husky baritone I had always imagined.

His own words had no effect on him and might have easily been written off as my drunken fantasy but I knew there was more to it. The young couple had changed. Their conversation was all but dead. Some new tension, horribly asexual, had punctured their whisper, and suddenly they looked random and even more out of place. Like those chance drifters, like someone who came to see the Christmas tree that was not even supposed to be there. It was half an hour later that the young man paid in silence and they left.

As I did, too, at my usual time.

This happened a while ago now, and I only remembered it yesterday, when a barman leaned towards me and asked how the drink was. I looked up in disbelief as it was not the sort of question you should ever be asked in a bar. But it was a new barman, and I nodded. Of course. Of course, it was good. I asked him if it was his first day and he said that he had been working in that bar for over a month now and had seen me numerous times. I was a bit stunned but then it could easily be explained. After all, you can talk to a barman, but you are not supposed to see him. Now I did and his face was saying nothing to me. And then, completely out of the blue, he asked about the old times and how well I remembered them.

"Pretty well", I said.

"I was just wondering if you'd seen the man who used to come here once a week...".

And I knew straight away whom he meant. I hadn't really seen him since the time when he talked, but that had nothing to do with him. It was me. I had stopped coming to that bar for reasons perhaps connected with work or some other matters. It must have happened immediately after the incident. And then, when I did come back years later, the man was gone.

"You are talking about the lotus eater, aren't you?"

"Sorry, sir?"

I realised now that I hadn't thought about the man in years, and now this new barman, of all people, was telling me about him. And I kept listening as I kept remembering.
"Oh God. How?"

"Hanged himself in his apartment. I thought you knew - this was a few years back. And no one knows why. Apparently the man was an absolute legend. Every great bar should have one, you know".

"I guess".

He then asked me a few questions but there was not a lot I could say as I was too easily distracted every time the tune changed or the door was swung open.

So it was after this conversation that I began thinking about the lotus eater again. I was looking at the clumsy way the new barman was cutting the ice and I was wondering why all those years ago, when we heard that baritone, husky and old, neither of us could get it out of our system. And why I was sitting here on a Wednesday evening. And why it was mid-January and they no longer had a Christmas tree.

29 December 2017


Узкая парижская улица дышала полной грудью и вовсе не задыхалась от легкого дождя, который невидимой паутиной путался в его волосах. Он шел вперед, изредка прикладывая ладонь к застывшим прядям и смахивая капли. Шел то стремительно, обгоняя машины, то застревал на каждом шагу. Его поражало то, что в этом городе никогда нельзя было идти в своем темпе. Всегда нужно было медлить, запинаться, встраиваться в чужой ритм. Но еще удивительней было то, что все это не касалось самих парижан. Они-то как раз шли в своем темпе и никогда не оступались. Как часы, заведенные по собственной прихоти, они били точно в такт. Они и создавали этот рваный ритм, который однажды вымотал его настолько, что он был вынужден провалиться в безымянное кафе неподалеку от площади Бастилии. 

Официант принес бокал красного вина, угрюмого и холодного, и он открыл записную книжку. Это была новая записная книжка, матово-черная, с толстым карандашом на краю, купленная полчаса назад. В этом городе он поступал так всегда, и этим напоминал себе того знаменитого спортсмена из Чикаго, который на каждый матч выходил в разных кроссовках. Новые сцены требовали новых страниц, и особенно теперь, когда над ним повисло предложение сделать наконец что-то на самом деле стоящее. Не перебиваться сюжетами, которые лягут в стол рядом с отравленными карандашами и недокуренной пачкой сигарет, но сценарии для фильмов, которые действительно будут сняты.

"Вспышки". Он слышал слова агента, произносимые теперь с явным французским акцентом. "Им нужны вспышки. Образы. Цветные изображения. Должно быть интересно, иначе им наплевать".  

Он пытался. В конце концов, ради этого он и был в Париже, где, говорят, каждая улица рассказывает историю. Его привычным ритуалом было открыть записную книжку на случайной странице и начать писать. И если не было готовых идей, то стоило бесконечно повторять трюк безумного автора "Мертвых душ", и писать все, что приходит в голову до тех пор, пока не появится мысль. Сцена. Образ. И они появлялись - если только у тебя хватало смелости не казаться идиотом самому себе.

Но вино было нестерпимо кислым, и к тому же однажды в кафе вошла какая-то дама, и он отвлекся на одиноких людей вокруг. Именно они, одинокие люди в кафе, казались ему лучшим классом общества, и если бы на то была его воля, он оставил бы только их. Не пары, занятые собой, и тем более не шумные компании. Нет, только их - тех, кто одиноко сидит в барах и в кафе и молча выкуривает одну сигарету за другой. У них всегда была причина прийти сюда, за ними всегда тянулась история. И от этого они казались уязвимыми и такими... настоящими.

Правда, на этот раз ничего не выходило, одинокая дама скрывалась за высокими французскими скулами, и он начал описывать круглые белые столы без скатерти, тусклые репродукции пост-импрессионистов и фортепиано без звука... Все, что видел теперь вокруг. Он нехотя отпил вино, теплое и все такое же неуютное, и перечитал страницу.

"И не забывай - у тебя нет еще le contrat". Где-то на краю сознания продолжал говорить его агент, который зачем-то стал использовать французские слова. "Так что постарайся. Тебе 25, но не думай, mon cher, что это 17".

Он по привычке открыл записную книжку на другой странице, все такой же случайной и пустой, а затем еще на одной, после чего увидел текст и нервно вскрикнул. Слова были написаны незнакомым мелким почерком. Поначалу было чувство неловкости; оттого, что он читает чужие мысли, а также оттого, что он мог опьянеть после одного только бокала вина. Слова, правда, читались легко, нарочито легко, и он вдруг понял, что их автор описывает эротическую сцену. Это открытие так сильно поразило его, что он даже не заметил покадровых ракурсов этой сцены, которая поочередно описывалась от лица мужчины и от лица женщины. Едкий свет - а затем указание того, где необходимо расположить камеру.

И тогда он закрыл записную книжку и начал вспоминать, как час назад набрел на крошечный магазин недалеко от Монмартра. Казалось, он помнил все в подробностях. Высокий, худой старик, вырванный из прошлого. Длинные пальцы с выпяченными сухожилиями, которые страшными сколопендрами перебегали с одной записной книжки на другую. Черный берет, как забытый театральный реквизит на голове осветителя. Старческий, брюзжащий тон. Все это вернулось теперь, когда он прочел странную, совершенно безвкусную сцену из записной книжки. Сцену, которая впивалась в сознание и не отпускала.

Не дослушав бессвязную и уже окончательно французскую речь агента, разрывавшую голову на части, он поспешно расплатился. Выбежал из кафе в неожиданно ясный парижский вечер, и тут же позволил нестройной толпе унести себя в обратном направлении. Париж никогда не менялся.

К счастью, магазин все еще был открыт. Он без труда нашел его по тележке с уцененными книгами и блокнотами, которая стояла у входа. Внутри, правда, кое-что поменялось, и вместо неприятного долговязого старика за прилавком стоял молодой человек. И было кое-что еще: он заметил, что картины и фотографии на стенах слегка изменились. Они были ярче, и их стало больше. Среди них было и черно-белое изображение того самого старика, который ранее этим днем продал ему записную книжку.

"Вот это я купил сегодня в вашем магазине".

"Позвольте", сказал молодой человек, отвлекаясь от телефонных сообщений и с искренней внимательностью разглядывая записную книжку. "Да, мы все еще продаем такие".

"Да, конечно. Вы продали мне ее два часа назад. Не вы лично, конечно, но вон тот старик за вами".

Молодой человек на секунду обернулся, а потом странным взглядом посмотрел на него. Так, словно узнавал его, но в то же время понятия не имел о его существовании.

"Это мой дед. Простите, но когда?"

"Дело не в этом. Вот здесь слова, видите? Вы продали мне записную книжку, которая раньше уже кому-то принадлежала".

"Странно, но... Я бы, конечно, поменял, но почему вы пришли только теперь?"

"Черт возьми, а когда мне было приходить?" Он начинал терять терпение, и вся эта сцена явна затягивалась. К тому же у окна стояла пожилая дама, и так не хотелось продолжать все это в ее присутствии... "Я пришел как только увидел. Смотрите - вот здесь писал я, причем буквально только что, в кафе у площади Бастилии. А вот здесь текст уже был".

В этот момент молодой человек посмотрел на даму, словно пытаясь найти в ней сочувствие или хотя бы взгляд ровно такого изумления, которое было теперь на его лице, но она только повела плечами.

"Господи, это так странно. Что за черт. Поймите, я не могу дать вам за нее денег. Если когда-то и имела место ошибка, то теперь, после смерти деда, я уже ничего не могу восстановить. Но допустим... Это интересный экземпляр, и я мог бы обменять ее на те уцененные книжки, что лежат в тележке на улице. Что вы думаете?"

"Смерти? Что вы говорите?" Его мысли метались, метались, и он стал пятиться назад. "Нет, нет, что вы, мне не нужны деньги. Просто заберите".

"Так вы хотите точно такую, но новую? Послушайте...".

Но странного покупателя больше не было, он испуганно вывалился в открытую дверь, и молодой человек продолжал растерянно листать матово-черную записную книжку со сточенным карандашом на краю. В какой-то момент к молодому человеку подошла дама, которая незаметно и очень внимательно следила за всей этой сценой. "Странный мужчина", сказала она. "Поначалу напомнил мне Тьерри, моего двоюродного брата. Такой же лысый. И, наверное, тоже работает в банке".

Случайный поток слов позволил молодому человеку прийти в себя, и он жестом пригласил женщину наклониться поближе.

"Вот, смотрите. Может, я в этом не сильно разбираюсь, но это же тот самый почерк. Приглядитесь".

"Да", сказала женщина, внимательно сверяя страницы. "Похоже на то. Но только тот был более уверенный, быстрый. А вот то, что здесь, это как будто постарше. Размашисто, неровно. Я сама так пишу".

"Как странно", сказал молодой человек. "Эта записная книжка была куплена лет двадцать назад. И некоторые страницы вырваны...".

Женщина хотела сказать что-то еще, про почерк, про двоюродного брата по имени Тьерри или про эту безумную сцену, которая обрывалась на самом интересном месте, но увидев смятение на лице молодого человека, решила уйти. К тому же магазин должен был закрыться четыре минуты назад.

Оставшись один, молодой человек еще долго думал об этом странном эпизоде. Правда, в какой-то момент на улице начался дождь, и это отвлекло его, и заставило думать о завтрашнем эссе. Преподаватель по литературе на первое же занятие задал написать постельную сцену. Сказал, что это то, что описать труднее всего, и поэтому всегда дает это задание в самом начале курса. По аудитории пробежал легкий ропот привычных циников и троллей, но сегодня уже нельзя было тянуть. Нужно было садиться и писать. 

Так что он закрыл записную книжку и бросил ее в ящик стола. Достал тетрадь и постарался написать несколько предложений. Все, что придет в голову... Правда, уже через минуту телефон томно завибрировал, и на нем загорелась ярко-красная улыбка Одет. Он знал, почему она звонила. Одет звонила всегда, когда родители уезжали за город.

14 December 2017


"Cтарые вещи пахнут Англией", любил говорить Женя. Книги, пластинки, даже одежда. "Запах ванильной пыли", говорил он. Я понятия не имел, что такое ванильная пыль, и никогда не был в Англии, но я изо всех сил старался полюбить этот запах. Замечал, выделял, пробовал на вкус. И однажды полюбил. И мог узнать Англию в зеленом графине из буфета и даже в складках прелого пальто из холодной кладовки. Ничто на свете не было похоже на запах ванильной пыли.

Помню, что особенно много этого запаха было в деревенской библиотеке. Молчаливая девушка с ее извечным толстым романом, которая в один день казалась холодной, а в другой недоступной, не отрывалась от своей книги и пропускала нас в зал, но просила не мешать другим читателям. Мы были страшно благодарны ей, и боязливо угощали плодовым мороженым, хотя вряд ли представляли, кому могли помешать своим присутствием. Библиотека была пустой в любое время суток, месяца, года.

Мы садились на пол и листали старые книги и журналы. Читали статьи и комиксы. Короткие рассказы. Все, что могло заинтересовать нас. Кое-что забирали домой и перечитывали. Кое-что рвали на части и растаскивали по карманам. Мы ничего не говорили, пока сидели там, только тихо дышали и время от времени перешептывались: "Англия". Это был запах новой страницы или, чаще, новой книги.

Однажды, когда мы сидели на полу и завороженно листали французские журналы с фотографиями обнаженных женщин (я боюсь представить серьезность наших лиц, не выдававших никаких эмоций), Женя вдруг сказал, что сегодня вечером мы идем в гости.

"Помнишь того дикого парня в очках, что живет рядом со мной? Андрея? Так вот. У него есть английские журналы".

Конечно, я помнил Андрея. Он стоял в воротах, глупо улыбался, смотрел как будто сквозь тебя и обильно жестикулировал. Кто-то прозвал его Франческо Тольдо, после того памятного матча с Голландией. Андрей пропускал любой мяч, который не летел в него. Он вообще напоминал брата Одри Хорн из "Твин Пикс", того самого индейца за обеденным столом, только более бесформенного и живого. И теперь, пытаясь разобраться в своих сложных чувствах к раздетым французским девушкам, я не был уверен, что хотел идти к нему в гости. Даже если у него была целая стопка английских комиксов с настоящим запахом ванильной пыли.

Однако Женя всегда мог убедить меня, даже когда говорил про сюжетные пробелы "Союза рыжих", моего любимого рассказа про Шерлока Холмса. Теперь же он говорил про парня в очках и про его родителей, которые вчера приехали из Лондона и собирались устроить летний обед в саду. 

"Он звонил сегодня утром, читал дурацкое стихотворение про море и очень просил нас прийти".


"Да, нас двоих. Мы его друзья, понимаешь?"

Нет, я не понимал. У Андрея не было друзей. Не могло быть. Девочки не знали о его существовании. Друзья смотрели на нас, как на идиотов, когда мы брали его в команду ("Франческо? Вы серьезно?!"). Я не мог объяснить, зачем мы это делали, но оставить его сидеть весь матч на узкой синей скамейке, в этих смешных круглых очках в толстой оправе, и задыхаться от астмы (у Андрея была астма) казалось нам жестокостью. Его друзья. В Жениных словах не было цинизма или насмешки. Наверное, мы действительно были его друзьями. Просто это казалось невозможным, и Женя впервые сказал об этом так прямо.

Мы заговорили про английские комиксы, о которых знали, конечно, совсем немного. В библиотеке были ветхие издания Роджера Доджера, но они были потрепаны до бледных пятен и пыли. Женя сказал, что больше всего хотел прочесть про Бастера и Судью Дредда, а я активно кивал, и мы оба делали вид, что отлично знаем, о чем говорим.

"Там, кстати, будет его сестра".

"У него есть сестра?"

"Да. По крайней мере, он сказал о ней по телефону".

Я помню огромный стол с белой скатертью и тарелками, которые казались влажными от солнца. Помню красивые лица родителей Андрея, так удивившие меня. Дело в том, что я ожидал увидеть монстров, людей с тремя руками и одним глазом, со странными привычками и неряшливой манерой говорить. "Мои друзья", сказал Андрей, так торжественно и серьезно, как только мог. Они пожали нам руки и сказали, что мы можем идти гулять, и наша помощь не нужна. И этот приступ зависти, так запросто вызванный чужими родителями, которых видишь три часа в жизни... Отец, похожий на профессора математики из Оксфорда. И его жена, художница из южного Уэльса. Все это мое воображение знало безошибочно.

"Это его настоящие родители?" спросил я, когда мы остались одни.

"Да, а что?"

"Ну бабушка ладно - ее я видел и раньше. Никогда с ней не говорил, но видел. А вот его родители... Они совершенно не похожи на него".

Женя повел плечами, протянул руку к зарослям виноградника, сорвал гроздь и проглотил две или три абсолютно зеленые ягоды. Меня скривило от вида этой сцены.

"Представь, как им тяжело с ним", сказал Женя. "Было и будет".

А затем мы услышали знакомый топот и увидели Андрея, сиявшего бликами солнца на круглых очках, с огромной стопкой журналов. Бросив их на стол беседки, небрежно и щедро, он тут же прыгнул в сторону Жени и принялся его душить. Мы знали, что так Андрей выражал свое бесконтрольное счастье. То, наверное, что накануне Рождества происходит с ребенком, который валяется на грязном полу и мычит что-то нечленораздельное. Поначалу я думал, что это было одним из симптомов астмы, помимо его несуразных телодвижений и внезапных приступов кашля, вызванных тяжелой футбольной пылью в середине лета.

Тем временем, я увидел английские буквы и жадно принялся их глотать. Чем непонятнее, тем лучше. Это была случайная стопка журналов, состоявшая из комиксов, музыки и диких животных. Думаю, в тот момент мы не ощущали запаха ванильной пыли, о котором мечтали в библиотеке, но теперь этот запах не был так важен. У нас были фотографии и страницы, на расстоянии вытянутой руки. Андрей стоял над нами и, казалось, был счастлив не меньше нашего.

"Ну как журналы?" спросил его отец, когда мы все уже сидели за столом, со стопкой комиксов на коленях и непонятным красным вином перед глазами. "Андрей сказал нам за день до вылета. Мы не знали, что привезти, и купили все подряд".

Красные от прочитанного, от волнения и от еды, мы только кивнули. И тогда мать Андрея сказала, что еще они привезли английское имбирное пиво, и сегодня мы можем выпить по бокалу. Я влюблялся в эту семью все больше, хотя краем глаза понимал, что меня немного тревожат пустые приборы в конце стола. Бабушки не было дома, она была в лесу, собирала ягоды, поэтому... Заметив мой взгляд, мать Андрея сказала, что Кира, наверное, не так уж голодна (Андрей, я замечал, ест только сладкое).

"Я могу ее позвать", сказал Андрей, но его родители осторожно покачали головой. Слишком осторожно, как мне тогда показалось.

Не зная, что об этом думать, я сделал глубокий глоток пива, и ощутил сильное жжение в горле и отвращение к имбирю на всю оставшуюся жизнь. Я начал кашлять, излишне драматично, и Женя протянул мне стакан воды. И только затем, отдышавшись, я стал спрашивать про Лондон и, слушая, забывал обо всем на свете...

Андрей не стал ближе после этого обеда, но теперь мы говорили о нем не как о "диком парнем в очках". Мы называли его по имени и возвращались с ним домой после матчей. Мы по-прежнему брали его в команду, его очки по-прежнему слетали при каждом резком движении, он по-прежнему удушливо радовался каждому голу, давясь от приступа астмы, и все вокруг по-прежнему звали его именем итальянского вратаря, о котором он, конечно, ничего не слышал. Правда, он больше не приглашал нас к себе, хотя мы, вероятно, все равно бы отказались, поскольку его родители уехали в город и некому было рассказывать нам про Британский музей и про книжные магазины на Оксфорд-стрит.

"Женя", спросил я однажды, когда мы были одни на футбольном поле и бессмысленно били по пустым воротам. Помню, что это занятие завораживало куда больше, чем могло показаться. "Ты знаешь, как выглядит сестра Андрея?"

"Нет", сказал он. "Нет, и не думаю, что мне хотелось бы знать".

"Кстати, она тоже была в Лондоне?"

"Нет, кажется. Она была здесь. Ну, если верить Андрею. Хотя зачем ему врать?.."

Есть вещи, которые остаются в голове словно против воли. Помню желтое лицо из рассказа Конан Дойля, которое виднелось в окне старого викторианского дома (мое воображение, как всегда безошибочное), и которое ночами не давало мне уснуть. Я вскоре забыл разгадку, как это часто бывает с классическими английскими детективами, но я не мог забыть лица. Оно появлялось в темном окне с проблеском незашторенной ночи, оно вылезало из-под зеленого телевизионного транзистора на полу, оно выглядывало из-за старого советского трюмо в углу комнаты. И вот теперь появилось кое-что еще. И дело было не в том, что Андрей не умеет врать. Просто я стал довольно часто думать о том, что за все время так и не видел его сестры. А временами допускал, что она не существует вовсе, хоть у нее и было это короткое и немного непривычное имя. Кира.

"То есть ты никогда не видел ее?"

"Нет", сказал Женя. Ему, как и мне, страшно не хотелось идти за мячом, который пролетел над перекладиной, над беговой атлетической дорожкой и внезапно оброс облаком пыли с деревянного забора, за которым никто не жил. "Нет. И вообще, куда бы ты пригласил девушку в этой богом забытой деревне?"

Я неслышно выругался и пошел за мячом.

Кажется, этот разговор случился за неделю до того, как мы шли домой после одного особенно позднего матча, и Андрей так сильно радовался нашей победе, что у него случился этот жуткий приступ. Испугавшись, пытаясь думать быстро (и от этого не думая вовсе), мы с Женей принялись успокаивать его. Просили дышать глубже или что-то глупое вроде этого, но Андрей только краснел еще больше и в панике шарил по карманам. "Ингалятор!" закричал Женя. "Он ищет ингалятор!. Но его не было, ни в карманах, ни в траве, и Андрей хрипло о чем-то шептал.

"Она... она забрала".

Я думал, что это все, конец, что вижу смерть, и безумно смотрел на небо, взывая к богу или чему-то еще, но все закончилось так же резко, как началось. Андрей выпрямился и сказал, что ему легче. Все это было какое-то безумие, и весь остальной путь мы шли с ним так, словно он был из стекла или фарфора, и нам даже в голову не приходило спросить, кто такая "она".

И потом - мы знали. Он сам два или три раза упоминал сестру и даже называл ее имя. Правда, мое предложение пригласить ее на стадион было встречено тем, что Андрей с какой-то жутковатой усмешкой посмотрел на меня из-под своих круглых очков и стал рассказывать что-то бессвязное про японский мультфильм, который недавно посмотрел.

После эпизода с ингалятором я стал замечать, что чаще хожу вдоль дома Андрея. Вдоль зеленой изгороди в английском стиле и ровно выстроенных кустов винограда, который рос так степенно и так осторожно (и не заглатывал полдома, как это было у нас). Я заглядывал внутрь и пытался разобрать силуэты. Стал замечать, что особенно часто делаю это в дождь, когда никто не мог поехать в лес собирать чернику, и все должны были быть дома. Я не звал с собой Женю, потому что сам толком не понимал, что и зачем делаю. К тому же он постарался бы убедить меня бросить все это, и, наверное, убедил бы.

Думаю, я просто хотел увидеть ее. Киру. Просто увидеть, чтобы хоть как-то оправдать ее необычное имя, пустую тарелку на обеденном столе, страшную сцену с ингалятором и весь тот бред, что творился в моем воображении. Но я мог часами стоять напротив, мог неприлично долго проходить мимо, это ничего не меняло. Я не видел ее ни в саду, ни на крыльце, ни на крыше. Лишь раз, как-то вечером, я заметил худой силуэт в окне второго этажа. На секунду или на две он выглянул на улицу и резко отпрянул, словно чего-то испугавшись. И тогда я в очередной раз вспомнил желтое лицо из мистического рассказа Конан Дойля и без труда убедил себя, что силуэт был женский, и он просто не мог принадлежать бабушке Андрея.

Я рассказал об этом Жене, у которого в последнее время случались странные перепады настроения, и, казалось, его наконец заинтересовала вся эта история. Он сказал, что тоже ни разу не видел ее (хоть и жил в двадцати метрах от их дома), но знает номер телефона, и почему бы не попробовать позвонить. Жене как будто нужно было чем-то занять себя в эти дни, и в течение особенно дождливых выходных мы сделали тысячу попыток, из Жениного дома и из моего, но либо трубку снимал Андрей, либо его бабушка, либо трубку не снимал никто.

"Мы можем зайти в дом", сказал я.


"Почему проникнуть? Просто зайти. Завтра, например".

"Завтра кое-кто возвращается, и у меня важная встреча в кафе. Да и зачем? Я не понимаю. Это все странно. Ты странный. И вообще - ты не был в библиотеке две недели. Скоро закончится лето".

Меня смутило все, что он сказал, потому что именно он, Женя, казался мне странным. Да и кто должен был вернуться в понедельник? Какая встреча, какое кафе? И хуже всего это убийственное "ты". Можно подумать, он все это время продолжал ходить в библиотеку, продолжал читать английские книги, продолжал дышать ванильной пылью. Одним словом, я решил пойти один.

Я думаю, что дело было в вишнях, хотя Женя потом говорил, что решили все религиозные песни баптистов. Он называл их сектантами, а их дом из депрессивного серого кирпича находился прямо напротив Жениного дома. Дело в том, что на следующий день я смалодушничал в самый последний момент и остановился у калитки этого самого религиозного дома. Но простоял совсем недолго, поскольку вскоре за моей спиной раздались эти страшные песнопения, радостные и вместе с тем какие-то фальшивые, и мне захотелось уйти. Так что я торопливо перешел через дорогу и зашел в калитку хорошо знакомого дома; впервые с того дня, как прилетели родители Андрея, и мы с Женей приходили сюда на летний обед.

Во дворе никого не было, а из дома не раздавалось никаких звуков. Я знал, что футбольное поле было затоплено вчерашним дождем, потому Андрей должен был быть дома. Бабушка могла спать. Я постучал в дверь, но звуков по-прежнему не было. Не совсем представляя, что делаю, я дернул ручку и вошел. Все было так нестерпимо странно, и при этом меня словно подгоняли эти жуткие религиозные песни, которые все еще раздавались где-то вдали. Где-то в другом мире. Снаружи - а мне так хотелось быть внутри.

Никогда раньше я не был в этом доме, и теперь был поражен отсутствием ковров и часами с кукушкой. Семья Андрея была состоятельной, я все не мог забыть бутылки красного вина на столе, но теперь я видел это своими глазами. Деревенский дом всегда был для меня скоплением предметов случайных и ненужных. Здесь же все было расставлено со вкусом, все имело цель, все было окрашено в светлый цвет. Но больше всего я помню маленькие черно-белые кеды на полу у самых моих ног, с завязанными шнурками... и только чья-то фигура у окна, на низкой табуретке в конце небольшого коридора совсем не сочеталась с тем, что пыталось дорисовать мое воображение. Бабушка Андрея, не слышавшая меня и оттого продолжавшая так ловко выковыривать косточки из вишен. Я смотрел на нее, смотрел на окровавленные руки, смотрел на проворные движения едва заметной булавки и надеялся, что она сейчас увидит меня, и все объяснится, или меня выгонят. Но она была так поглощена своим занятиям, а я стоял так неподвижно (тоже захваченный процессом), что ничего не происходило. И могло не происходить целую вечность.

А затем я что-то произнес. Не слово, а, скорее, звук, просто чтобы привлечь внимание. Она подняла на меня голову, и мы еще полминуты смотрели друг на друга, не понимая, что должно произойти дальше. Наконец я сумел сказать, что пришел к Андрею, и дома ли он. "К Андрею?" спросила она, удивленная, наверное, что к Андрею могли прийти. И не дав ей понять, подумать, или хотя бы ответить, я прошел в другую комнату.

Где ничего не было, только выдуманный камин в стене. Декоративный. Не настоящая печь и даже не голландка, съедавшая полкомнаты, но именно камин с тряпичным огнем внутри, горевшим посреди августа. А в остальном: неясные картины на стенах и огромная библиотека, в которой мы с Женей могли бы провести не день и даже не месяц.

Я тихо позвал Андрея, но скорее для того, чтобы не быть услышанным. Я шел на отсутствие шума, и теперь передо мной было две двери: одна вглубь дома и другая на второй этаж. Позже я не мог поверить, что выбрал именно ту, вторую дверь, но лестница со скрипом подняла меня наверх, и я вошел в первую комнату, которую увидел.

Она сидела у окна, как в тот вечер, когда я увидел ее в первый раз. Кира. Девочка лет десяти. Я едва помню вид комнаты, теплой и по-девичьи неряшливой, но я хорошо помню то, как она сидела вполоборота, уютно спрятав ноги под себя, и разглядывала какой-то журнал. Секунда, после чего она почувствовала на себе мой взгляд и начала оборачиваться. Но только начала, поскольку в следующее мгновение кто-то схватил меня сзади и начал душить...

Потом темнота, какая-то суматоха, и вот я иду по улице, стремительно, ломаясь на полубег, и замечаю Женю с букетом цветов. Помню, что я почти не удивился, потому что сколько удивления может вынести человек за один час своей жизни?

Колени по-прежнему дрожали, когда Женя начал меня расспрашивать. Но я не рассказывал, я перебивал, потому что все еще не мог говорить и мог только слушать. Эту безумную историю, которую давно уже должен был знать, и которая была разбросана по его редким словам последних недель. Словам, которых я не замечал, и значения которых подминало под себя мое воображение. Но только как я мог подумать тогда, что в толстом романе был текст, а в плодовом мороженом был вкус? И что Женя будет выдумывать план, как увидеть ее, эту холодную девушку из библиотеки, и будет встречать после работы, и томиться резким отъездом, и однажды решится пригласить в кафе? Я не спрашивал, почему цветы остались у него, но впереди было что-то наподобие военного кладбища, где их можно было оставить. "Я больше не приду в эту проклятую библиотеку", сказал Женя. Было прохладно, а на земле лежали редкие предосенние листья, которые бессвязно срывались с места. Нам не хотелось идти домой, и к тому же наступила моя очередь рассказывать...

"Но ты успел рассмотреть ее?" спросил Женя, внимательно выслушав. Мы сидели на стадионе, на колесах, торчавших из тусклой вечерней травы.

"Это жутко. Понимаешь, она показалась мне... Помнишь, я говорил тебе про желтое лицо из Конан Дойля? Короче говоря, это все, что я помню. Но это жутко".

Женя молчал. Думаю, мы оба хотели пойти в библиотеку, но сегодня было уже слишком поздно.

"Вообще я мало что рассмотрел. Андрей набросился и стал душить. Мне было страшно. Это не то, что бывает после гола, или тогда, у них в саду, помнишь? Он душил не от счастья. Он душил. Он это имел в виду".

"Да, но что?"

Я не знал. Как не знал в тот момент, что завтра Андрей придет на футбольное поле, сядет на синюю скамейку, и мы возьмем его в команду. И потом, по дороге домой, никто не произнесет ни слова о том, что случилось вчера. И от этого будет легче; в конце концов, до конца августа оставалась целая неделя.

И одно воспоминание. Мы сидели на полу библиотеки, в предпоследний день лета, и читали рассказы Агаты Кристи, когда между рядами послышались шаги. Двое мужчин прохаживались вдоль книжных полок с другой стороны и взволнованно о чем-то перешептывались. Говорили про девочку лет десяти, которую видели рыбаки. Никто не знал, кто она, и как ее звали. Один мужчина рассказывал другому, вероятно, сцену из книги. Мы перестали читать, и теперь видели их силуэты. Мы не могли разобрать лиц, но заметили, как они достали по книге и стали быстро пролистывать. И все время говорили про сильный речной поток, про девочку лет десяти, и про то, что она стояла там и даже не пыталась выбраться. И затем что-то еще, про найденные кеды черно-белого цвета, и еще какие-то сцены из рассказа или романа, который  они искали теперь, но, вероятно, не могли найти.

Все это время мы с Женей пытались не дышать. Не читать и не листать страницы. И только когда они захлопнули книги, вернули их на полку и ушли, мы встали и подошли к обратной стороне библиотечного шкафа. Помню, как мы боялись говорить. Как страшно было даже думать - обо всем, кроме этих бесконечных полок с другой литературой, той, которую мы не замечали до сих пор.

"Америка", сказал Женя, открывая серую книгу с изображением огромного колокола и пытаясь описать ее запах. 

Я кивнул. Это был запах, который не спутаешь ни с чем на свете. Но только теперь была эта неясная тревога, что наступит осень, мы уедем, и я начну постепенно его забывать. Правда, я не успел этого понять, потому что в следующее мгновение деревянная дверь библиотеки, которая все время оставалась открытой, с чувством захлопнулась, нарвавшись на сильный поток ветра.