All original work © 2009 - 2017 Alexey Provolotsky

19 September 2012


Lust? No, not at all. Having said that, I wasn’t intending to talk to her about Paul Gauguin either (a conversation she could easily sustain). In fact, the more I think about it, the clearer it becomes that it was with a complete blankness of mind that I called her a couple of hours before the lesson and suggested a brief walk. Some vague desire, maybe, but you’d have to consider three things: first, Rachel was only five years younger than me; second, on closer inspection she wasn’t as ugly as she wanted to seem; and finally, the situation with Margaret was still very much in the air. Add to it the fact that Rachel’s playing was getting obscenely bad, and I could hardly bear hearing and watching her pale, slender fingers butcher every single Pachelbel we tried. 

“Weather’s too good, Rachel. Besides, there’s this stalemate we’ve reached in the second half…”

“So no piano today?” she asked, no doubt pressing the black, thick-rimmed glasses closer to her eyes.

“No, Rachel, let’s do something else for a change. Maybe that’s what that damn piece really needs in the end…”

Rachel was the sort of neighbour you might never get the chance to know. Like an apparition that is both necessary and inevitable, she would occasionally slip into your view without leaving any impact at all. We lived within a fifteen second distance from each other, we shopped at the same grocery store, we walked our dogs down the same alleys and parks, and, what was more, back in the day we used to go to the same school. But those were random, unrelated facts that had no bearing upon anything, and my tentative, obscure nod in the street was the only form of greeting or recognition there ever was. That is, up until the evening she stopped me in my driveway and inquired about piano lessons. Said she’d seen kids carrying huge folders. Young men with long hair. Girls her age, too. Said she’d heard I was a child prodigy. More genuinely amused than excited (she most probably considered me a hapless layman), I agreed to tutor her over the brief summer spell before her final year at the University. At least she mentioned she could read sheet music, which was a start.

There were perhaps a few reasons for all those years of polite, social indifference, one of them being that Rachel was an intellectual. A smug misfit. She got off on people like Wim Wenders and Gustav Klimt, and, from what I managed to gather from our trying, frustrating two-hour sessions, she was planning to become something of an art expert. I didn’t even know that was a job. Like Joyce and pretty much any sentient man, I despised intellectual women. They were tedious, they had to talk themselves into getting laid, and what was more, they were responsible for some of the worst sins women could commit. Like having short hair (she did) and being feminists (I assumed she was).  

Still, in all those years of living next door to her I never really made a point of shunning Rachel. No one did that, the world was glad to leave that to her. And while she did sprinkle her languid existence with a couple of equally languid, pathetic girlfriends, it was not something that could prepare me for a talk about piano lessons and, specifically, Pachelbel’s Canon. For that was the most astonishing thing of all: Rachel wanted to play what quite possibly was the least elitist work in all of classical music. The sort of easy, likable beauty that was raped and whored into hundreds of modern pop songs. The moment she said it, I believe I felt like the famed doctor smashed by Holmes’ glowing, stupefying ignorance in literature and geography. Rachel could give you the lowdown on any Kafka or Lynch, but Canon In D Major was more or less all she knew about classical music. In her world of abstract, ambient art and edgy pop culture, world where Nick Cave meant so much more than Mozart or Beethoven, classical music just didn’t fit in. So unlike Margaret…

Maybe it was that major flaw, that stunning deficiency that helped me disregard her gratuitously huge braces, her self-conscious gestures and that intense red of her dyed hair. In the end, Rachel turned out to be okay.

She couldn’t play though. The moment she sat on the piano stool and timidly put her palms on her knees, she said she felt dwarfed. She looked dwarfed, too. Downtrodden and almost excessively girlish in that light blue summer dress of hers (surprisingly lovely – her outfit of choice during our piano lessons), that first time she told me she badly needed to learn to play that piece by Pachelbel (funnily enough, she could never stress the right syllable in that name). But the moment her tiny, artsy (nor artistic), cuticled fingers touched the keys, it was evident that all the traces of those long-gone piano lessons had vanished.

Her fingers looked paralyzed, and feeling her own helplessness against the huge wooden casket (her words), she uttered a deep but suppressed sob of anger and despair. Still, she was determined to carry on. And starting with that very first lesson, it was agony, as much for her as it was for me. One mistake toppled by another, her intellectual restraint would be gone. She would quickly become impatient and tell me that she didn’t care a thing about ‘your fucking scales’ and ask me whether ‘that dickhead wrote anything else’. I tried to keep my cool (after all, I had several cases almost as unmanageable as hers). What was more, I think I liked that. It was fascinating – like suddenly seeing a perfectly grey and sober pharmacist go mad before your own eyes. Facial features got milder; braces disappeared; glasses turned invisible. That profane fury made her look human and, when the angle was right, rather attractive. It didn’t feel like much, but it certainly did feel like some odd and well-hidden slew was quickly coming undone.

“Where?” – she asked.

“Oh I don’t know, – I said. And suggested the first thing that sprang to my mind: – That field near the wood, maybe?”

“The field? What’s it going to be about?”

“Nothing much, you know. Just a walk. Maybe a small picnic”.

“Oh I beg you, don’t say that word”.

“Which one?”

She hung up without answering, and I immediately imagined her face disfigured by amazement and repulsion. What made me do it? What made me do it today? And what was the point of the whole thing? If it had to do with the piano lesson, then it was my own intention to make my entire living on tutoring – however tiresome and vexing that may turn out to be (I should note here that I did take money from her – the sort of miserable, symbolic sum that could serve as my lame and only excuse for not doing it for free); and if it was her, then, well, I happened to be quite satisfied with Margaret and was already on the verge of writing that letter to her parents. Having said that, I made a point of checking my mobile phone several times during that day in case there were any new or emergency messages from Margaret: what if she decided to get back earlier? What if she did, and then saw the two of us together, going to or returning from the field? I knew she wouldn’t approve; after all, she didn’t like my new pupil in the first place.

However, Rachel spared me the embarrassment of apologies and idiotic regret when five minutes later she called back and told me she agreed.

“Great, – I said. – Let’s do it”.

“Fine. Am I supposed to bring anything? You have to understand that I’ve never been to that sort of outing before.”

“Yes, I realize. Well, you could maybe bring a bottle of water?”

“Water?” – she sounded surprised. Which made me silently reconsider the options: Juice? Wine? Beer?

It would have made so much more sense to tell her to prepare a couple of sandwiches. However, I just couldn’t bring myself to saying that: the very word could revolt her to the extent where she would actually change her mind and refuse to go. Even considering all those girls before Margaret – I don’t think I had ever dealt with anyone quite like that. Rachel’s self-conscious manners and inexplicable mood-swings – being her piano teacher wasn’t enough. You also had to be her psychoanalyst. I made those sandwiches myself. I made three...

...“Looks massive”, – she said, looking at my backpack.

I kept trying to fight it, but there really was no getting away from it: I was disappointed. What utter vulgarity, what miserable mockery! I could only assume it was the elegiac beauty of Pachelbel’s masterwork that had made her put on that blue dress and comb her hair in a way that you would consider decent. Presently, though, she was back to her frayed jeans of dark blue (so dark blue, in fact, that I would have preferred them to be black) and that awful disarray of random spikes running riot on her head. It was a devastating sight, and I made an effort to hold my breath.

“It is rather heavy, – I said. – Got the water?”

“Yes. I took my dad’s cider from the fridge. If that's all right with you”.

“Sure. How is he?” – I kept the casual talk alive to drown out my anger and my frustration.

“Who? My dad? Fine, – she said. – My dad is fine. So where exactly are we going?”

I knew just the place, and told her not to worry about small matters like that. While we were walking down the streets that were leading us outside of the town, our bumpy, erratic conversation kept veering toward classical music. Which I didn’t mind. I couldn't stand being beaten down with all that pretentious Bukowski crap.

“So, – she said. – Am I really... lousy at it? Hopeless?”

“No, – I said. – No, Rachel, not at all…”.

I knew she didn’t care about my strained, half-assed diplomacy, but I just couldn’t figure out how else to tell her that her playing really was lousy beyond all decency and comprehension. Back when my parents died and I decided to do it my way, which was private lessons, I knew what sort of tutor I had to be: supportive, encouraging. Particularly today.

Today, while talking, I preferred not to look in her direction: there was always a possibility of the evil glistening of her braces in the sun. The hair. And, of course, the jeans. I just had to get back to constructive thinking: well, what do you do with jeans?..

I immediately recognized the place. The grass, the view of the woods, even the smell. Rachel gave it a lingering look that could mean anything, from contentment to contempt. Still, she quietly dropped down on the grass, and suddenly my heart started pounding uncontrollably. I knew it was coming – but in the meantime I took out the sandwiches and began talking about my pupils, her final year at the University, the dogs we used to have…

Rachel looked half-amused about all that. In a way, it was as if she’d suddenly wandered into the middle of a cinema show and everything that was happening on the silver screen seemed odd, bewildering, somewhat over-complicated. I knew that look: I saw it two weeks ago, when she first sat at my piano. She would have felt so much more comfortable with her records and with her books – however, I couldn’t give her that. Not at that point, not ever. And yet something told me that she was secretly enjoying it. It was like that slew I mentioned before: that slew just kept coming undone. 

And so she hardly even resisted. Rachel may have been intellectual and postmodernist – but she was innocent, too. She didn’t even notice how the rock slipped out my backpack and landed next to my right hand. I closed my eyes not to see the braces. I plucked her glasses. My movements were so exemplary, so precise.

Seconds later her weak body was quivering gently under mine, and all she could utter was: “Like rabbits, like von Trier’s rabbits…”. Withholding thrusts and my upcoming, inevitable pleasure, I gave it a thought: it was an interesting idea.

One hour later everything would be finished, and I would cast a worried glance in the direction of the little wood. It was time to go and visit Margaret…

There was one thing I hated about it all, though: from now on, I could never listen to Canon In D Major again. Unless, of course, sometime, somewhere, in a different world, in different life, Rachel could comb her hair, put on her blue dress, glance at the score and play it to me her helpless, hopelessly appalling way. 

4 September 2012


Он пытался найти ключ. Она стояла над ним с бокалом белого вина и громко смеялась. Ее смех стремительно разбегался по стенам и углам комнаты, но так же быстро распадался на грохот, голоса и гитарные аккорды. В какой-то момент вечера все в ней начало вызывать улыбку, но ничто не веселило ее так, как вид этого нервного, худого человека, пытавшегося найти ключ от собственного дома. Каждое движение этого человека казалось ей истерически смешным и нелепым.

Она отвлеклась, после чего возникло другое, гораздо более свежее воспоминание.  Это воспоминание заставило ее поморщиться: ну почему?.. Прошло несколько лет. Прошло три с половиной года.

Его пальцы продолжали гладить глянцевую поверхность телефона. Ей не надо было видеть этого, подсматривать или выхватывать очертания в свете тусклых фонарей этого осеннего, так плохо освещаемого города. Ей стоило только закрыть глаза: он всегда это делал. Всегда. Да и странная вещь: почему-то его пальцы она помнила лучше всего. Длинные, болезненно нервные, они судорогами глухонемого пианиста бегали теперь по экрану, отчего экран то бесполезно вспыхивал, то так же бесполезно гас.

Она понемногу вспоминала. Билеты, например. Пять минут назад они выходили из кинотеатра, и она заметила, что в его ладони были по-прежнему зажаты эти две белые картонки. Зачем они ему?.. С замиранием сердца она достала один из тех измятых, задерганных старых фантиков, которые имеют обыкновение несколько лет без дела болтаться на дне карманов курток и пальто, и кивнула ему в сторону громадного мусорного ящика, грубо закрывавшего собою часть тротуара. «Подожди, мне нужно кое-что выбросить». Это был тест, проверка – интересно, понял ли он. Как бы то ни было, билеты он не выбросил. Напротив, он бережно и неторопливо опустил их внутрь своей сумки. Другой сумки, но все такой же немодной и нескладной, тяжело бившей его по ногам (так ей всегда казалось). Нет, билеты он не выбросил – как не выбрасывал никогда.

А затем она смахнула с рукава его пальто серо-желтый, истрепанный кленовый лист. На несколько мгновений лист отлетел в сторону, но затем бестолковым порывом ветра вернулся вновь и прижался к ее ботинку. Она еще долго продолжала видеть его неясные, угловатые очертания где-то далеко, где-то внизу. Но все же решила не нагибаться, потому что страшно не хотелось отдавать суставы этому жестокому, коварному, похотливому ветру. В такую погоду ветер, ей казалось, мог думать. Как жарким летом мог думать этот бесконечный, назойливый комар, преследующий самые беспокойные сны.

Забавно: теперь, когда она вспоминала их первый вечер, ей было немного стыдно за тот смех. Теперь он казался жестоким, необязательным. Но все в этом человеке было таким странным и непонятным. Например, как он вообще там оказался? Чей он друг? Кто его пригласил? И самым невероятным было то, что уже через минут после того, как их столкнули каким-то странным разговором, то ли о птицах, то ли о фильмах, он пригласил ее к себе домой. Она была красива (о чем хорошо знала), и многие пытались пригласить ее домой, но никто еще не делал это так быстро и так… нелепо. Например, он все еще не мог найти ключ. Но… не маньяк ли он?..

Хрипло заскрипев на повороте, проехал редкий автобус. Она снова вернулась в эту прогулку, к нему. Черт возьми: но три часа назад он действительно лишь только посмотрел на нее. В улыбке сверкнули его глаза, он сказал что-то доброе, но пустое и бесцветное, и даже не заметил, как вздернулись ее руки, чтобы встретиться и чтобы обнять. Но он снова не заметил. Почему? Ведь три с половиной года…

- Фильм, – сказала она. Начинать разговор с общего слова – эта была ее странная особенность, от которой она никак не могла отвыкнуть по той простой причине, что даже не догадывалась о ее существовании. – Тебе понравился фильм? Ты молчишь. Я, наверное, снова выбрала что-то не то.

- Снова? Почему снова?

- Ну тогда, помнишь? После вечеринки.

- А, да.

Ей вдруг на секунду показалось, что он не помнил.

- Да нет, хороший фильм. В самый раз для кинотеатра.

- Книга, наверное, лучше?

- Книга? Знаешь, я не читал.

- Ну и я тоже не читала.

Она улыбнулась. Было зябко, немного сыро, но все-таки ей было хорошо. Спокойно. Они много не говорили, но разве стоило тратить эту редкую прогулку на неинтересные, поставленные разговоры про ее нового мужа или его новую работу?.. К тому же она знала, что стоит ей только сказать ему: «Расскажи что-нибудь», как он тут же начнет рассказывать. Остальные терялись: «Что рассказать?» И она тогда это издевательское «Что-нибудь». Наверное, никто, кроме него, не был способен на эти «сейчас», «хорошо», «ладно, слушай» и т.д.

Ключ он так и не нашел, однако это не остановило его. Он сказал, что ключ мог потеряться. Мог выпасть из сумки. Мог все еще глупо выглядывать из дверной скважины его квартиры. Потому он все же приглашает ее к себе домой – несмотря ни на что. Если это маньяк, подумала она тогда, допивая остатки вина, то это очень странный маньяк. И все-таки, когда он открывал перед ней дверь, она резко обернулась и как можно громче объявила всем, кто был в тот момент в задымленной музыкой и сигаретами прихожей, что идет гулять. И что идет гулять не одна…

- Знаешь, – сказала она ему теперь, семь лет спустя. – Тогда, на вечеринке, я даже подумала, что ты маньяк.

- Да, знаю, – улыбнулся он. – Ты рассказывала.

Неестественный свет телефона обнажал его плечи и его голову, и она могла хорошо рассмотреть его черты. Черты, конечно, не изменились, но вот прическа… Прическа была короче. Более короткие волосы старого знакомого, которого ты не видел долгое время, – одна из самых нестерпимых, трагически грустных вещей в жизни. Его лицо казалось бледнее. Да и сам он казался еще более худым… Но могла ли она полагаться на глаза и на собственную память?. В конце концов, по сравнению с тремя с половиной годами редких электронных писем, еще более редких телефонных сообщений и почти уже несуществующих звонков – все это были такие мелочи.

Содрогаясь от полупьяного восторга, они искали его во дворе, в подъезде, на лестничной площадке, они даже заглядывали в замочную скважину. Однако ключа нигде не было. Впервые за тот вечер он начал выглядеть растерянным. Ей же по-прежнему все казалось странным, увлекательным. Вино все так же бурлило, гудело в ее голове и в ее груди, и в какой-то момент так страшно захотелось его обнять. Она, правда, тут же поняла всю нелепость своей идеи, и тогда просто сказала: «Кино. Мы можем пойти в кино»…

- Расскажи что-нибудь, – просила она теперь.

- Знаешь, – сказал он, словно все это время ждал ее приглашения, – я недавно листал альбом с картинами одного бельгийского художника прошлого века. Там была одна вещь… На картине изображены два человека. Мужчина и женщина. Может, девушка и молодой человек. Забавно, но мы не можем точно определить их возраст, поскольку совершенно не можем разглядеть их лиц…

- Почему? – резко спросила она, боясь, что он внезапно остановится и уже больше никогда не продолжит говорить.

Его ответ провалился в горловой, исступленный возглас взлетавшей стаи птиц, а она продолжала проваливаться в свое старое воспоминание.

Вино не клонило ее ко сну – напротив, она находилась в невероятном возбуждении и не переставала вскрикивать и хватать его за руку. Он же выглядел удивительно спокойным и немного разочарованным, словно на экране была несмешная комедия или старомодная костюмированная драма. После окончания сеанса он сказал ей, что старомодные костюмированные драмы он любил значительно больше, чем фильмы ужасов. Конечно, это был ее выбор (она, правда, утаила от него, что смотрела этот фильм уже четвертый раз), и чтобы загладить вину, предложила ему пойти ночевать к ней. Раз уж ключа все равно нет. Но он отказался и все настаивал на том, что вызовет для нее такси.

- И как называется картина?

- Не помню, – сказал он, пряча телефон в карман. – Знаешь, я совершенно не помню. Кажется, что-то короткое. Одно слово.

Его походка? Судя по тому, как легко она вписывалась в его шаг и в его темп, ничего не изменилось. Единственное, чего больше не было, – это одной его детской особенности, которую она замечала раньше. Временами его шаг становился нестройным, сбивчивым, и поначалу ей даже казалось, что он хромает. Но затем, приглядевшись, она стала замечать под ногами плитку, устилавшую дорогу: дело в том, что он всегда пытался ступить внутрь квадрата. Внутрь, но никак не на тот узкий темный участок, который соединял плитки вместе. Сегодня он шел ровно и раскованно, и от этого ей стало немного грустно.

Что касается одежды, то он был так же небрежен, как и раньше. Но в его пальто и в его пиджаках был какой-то странный потрепанный изыск, который она ни за что не променяла бы все то яркое и немыслимо узкое, что носили теперь.

Проснувшись, она первым делом подумала о нем. Попыталась вспомнить его лицо, его голос – но безуспешно. Закрывая глаза, она видела лишь портрет другого человека, подсмотренного в каком-то журнале; сорокалетнего, курящего трубку. Даже проведя с ним весь вечер, она совершенно не представляла, кто он. (Интересно, думал ли он о ней?) Она должна, должна была найти его. Правда, для начала нужно было попытаться вспомнить, чья это была квартира, и кто организовал вечеринку…

- Забавно, – вслух сказала она. – Я сейчас вспомнила, как позвонила тебе в то утро. Мне пришлось потратить несколько часов, чтобы достать номер твоего телефона. Я не знала, из какого ты университета. И вообще: учился ли ты где-нибудь. И сколько тебе лет. Господи, да я даже не знала твоего имени…

- Да, странно. А я не знал твоего, – сказал он. – И долго не мог понять, кто звонит.

- Я беспокоилась. Я хотела узнать, где ты провел ночь, и нашелся ли ключ…

С какого-то времени это был ее излюбленный способ говорить по телефону: с сигаретой во рту, глядя в зеркало. Ей казалось, что так она говорила красивее, и была уверена, что так казалось и тому, кто в этот момент ее слушал. Она внимательно следила за движениями своего рта, и знала, что это делало ее интонации более богатыми, более привлекательными. Часто она отвлекалась на нетерпеливые жесты матери, часто сбивалась на бестолковый лепет про сессию и про погоду, часто и вовсе забывала об этом, но с ним она разговаривала так всегда. Внимательно разглядывала себя в зеркале и медленно, вдумчиво курила – почти впустую, почти без затяжек.

- Я так и не бросила курить, – сказала она.

Он промолчал, но в мерцании редкого фонаря проступил его легкий кивок. И она снова вспомнила тот момент на крыльце кинотеатра. Четыре часа назад. Нудно шипящей, изжеванной пленкой он ворочался в ее голове: он просто кивнул, просто сказал «привет». Но вот что было интересно: он ведь никогда этого не делал. Сколько бы ни проходило времени с их последней встречи, и какие отношения у них бы ни складывались, он только здоровался, только прощался.

Оказалось, что ключ он действительно забыл в замочной скважине. К счастью, его заметила соседка. А утром вернула – так что лишь несколько часов ему пришлось провести сидя на грязном полу у собственной квартиры…

- Пойдем отсюда! – резко сказал он и отшатнулся.

- Что, что происходит? – спросила она, с трудом возвращаясь в другой год, месяц, день.

Но так и не успела понять, потому что он уже стремительно уводил ее в совершенно другую сторону, вглубь незнакомых ей улиц и дворов.

- Так что же там было? – вновь спросила она, когда они вернулись наконец к прежнему темпу. – Там что-то лежало, на земле?..

- Да ладно, – сказал он. – Для города ничего необычного.

- И перья, – возбужденно продолжала она. – Кажется, я видела перья…

- Забудь об этом, – сказал он.

И действительно: она совсем не хотела знать.

Через полчаса они стояли на остановке. Она подумала о том, как часто они стояли вот так, вдали от всех остальных людей, и ожидали ее автобус. Теперь, правда, было уже после одиннадцати, и на остановке почти никого не было. Был, правда, ветер, озлобленной кошкой сновавший у самых их ног.

- Дождь, – однажды сказала она, и тогда они медленно прошли под навес.

Конечно, у него не было зонта. Не было никогда.

          Вдали показался неоновый номер ее автобуса, и она начала говорить что-то о письмах, о сообщениях и о звонках. И тогда его руки слегка дернулись, и она мертвой, тряпичной птицей влетела в его объятия. И вдруг все вернулось: полупустой кинотеатр, экран, звук. Сегодняшний фильм, но еще больше тот, который они видели в тот первый вечер. И она почувствовала страх, физический ужас, который сейчас был заглушен возрастом, а тогда, семь лет назад, белым вином. Но сейчас, сегодня, в этот момент, он вернулся, и ей вдруг стало страшно – так страшно, как не было еще никогда в жизни. 

Не говоря ни слова, она вырвалась из его рук, из этих длинных, нервных пальцев, и вскочила на подножку автобуса. Замечая в окне, пропыленном от жадного осеннего дыхания усталых, полусонных людей, его удалявшийся силуэт. Силуэт, который она никак не могла узнать. Силуэт, который в каплях начинавшегося дождя рассеивался на тысячи незнакомых ей людей и отрывочных, бессмысленных фрагментов.